Цвета моего города

Стася Люмин

Цвета моего города

Глава первая: Оттенки серого

Город не просыпался, он просто медленно, с неохотным скрипом, переходил из одного состояния серости в другое. Бархатисто-угольная мгла сменялась утренней дымкой, которая висела над крышами панельных девятиэтажек, впитывая в себя все цвета, кроме одного – серого. Цвет бетона, асфальта, выцветших от времени фасадов и лиц, спешащих на работу.

Нео стоял на балконе своей «однушки» на четвертом этаже, закутанный в шерстяной плед, и пил слишком крепкий, слишком горький кофе. Его взгляд скользил по знакомому пейзажу: детская площадка с единственными, покосившимися качелями; забор, испещренный слоями старых объявлений и нецензурными граффити; ряд одинаковых автомобилей, припорошенных утренним инеем. Он знал здесь каждую плиточку, каждый скол на краске. Мир, который он ненавидел и любил одновременно.

Внутри, в единственной комнате, служившей и спальней, и гостиной, и мастерской, царил творческий хаос. Холсты, прислоненные к стенам, тюбики с краской, банки с кистями, папки с эскизами и на мольберте – незаконченная работа «Городской пейзаж», но не тот, что за окном. На холсте серые стены домов прорезали всполохи алой и ультрамариновой краски, как вены, по которым наконец-то побежала кровь. На асфальте, вместо луж, цвели фантастические, светящиеся цветы. Картина была дерзкой, наивной и отчаянно печальной, попыткой вылечить болезнь яркой иллюзией.

Нео допил кофе и вздохнул, сегодня был день, когда его иллюзия должна была столкнуться с реальностью.

Через час он уже выгружал из подъезда несколько холстов, аккуратно завернутых в плотную бумагу. Его старый рюкзак оттягивал плечи тяжестью банок с аэрозольной краской, трафаретов и скотча. План был простым и безумным: создать серию уличных инсталляций в самых унылых точках района. Не вандализм, нет, он называл это «публичной терапией». Первый объект – та самая детская площадка.

Холодный ветер гнал по земле обрывки бумаги и пластиковые пакеты, на площадке ни души. Нео разложил свой «арсенал» на ржавой скамейке. Первый холст он прикрепил скотчем к глухой торцевой стене соседнего дома. На нем была изображена та же площадка, но преображенная: яркие, солнечные качели, дети с воздушными шарами цвета фуксии и изумруда, а на небе – не свинцовые тучи, а летающие рыбы с крыльями из перламутра.

Рядом, на асфальте, с помощью трафарета и желтой аэрозольной краски, он начал выводить контуры гигантских, стилизованных следов – будто здесь прошел добрый великан. Краска шипела, выпуская едкий, но такой живой запах. Нео работал быстро, на автомате, погруженный в ритуал творения. В эти моменты мир сужался до кончика баллончика и поверхности под ним. Исчезали счета за коммуналку, молчание телефона (галереи снова отказались даже смотреть его работы), разочарованный взгляд отца («Художник? Это не профессия, Нео, это диагноз»).

– Эй, ты! Что это ты тут разводишь?

Голос был грубым, хриплым от утреннего перегара. Нео обернулся. К нему подкатывался Вадим, местный сторож с соседней автостоянки, человек с лицом, словно высеченным из того же серого камня, что и город. Его сопровождала тощая, нервная собака на веревке.

– Преображение, дядя Вадим, – ответил Нео, не останавливаясь. – Добавляю красок.

– Преображение? – сторож фыркнул и плюнул под ноги. – Это порча муниципального имущества. Засрал стену и асфальт. Убирай свою мазню, пока полицию не вызвал.

– Это не мазня, это искусство! Оно делает место лучше.

– Лучше? – Вадим презрительно оглядел яркий холст и желтые следы. – Кому лучше? Детям что, на твоих картинках качаться? Убирай. Последнее предупреждение.

Нео почувствовал знакомый комок бессильной злости в горле. Он потратил на эту серию два месяца. Не спал ночами, верил, что это может что-то изменить: хотя бы чье-то настроение, хотя бы на секунду.

– Я… я просто хочу, чтобы здесь было не так грустно, – сказал он тише, и в его голосе прозвучала непрошенная искренность.

Вадим на секунду замолчал, изучая его лицо. Потом махнул рукой. – Грустно… Молод еще, чтобы знать, что такое настоящая грусть. Ладно, пусть висит. Посмотрим, что другие скажут.

Он потянул собаку и побрел прочь, бормоча что-то себе под нос о «блажных художниках».

Нео выдохнул, первая битва была почти выиграна. Он закончил следы, сделал несколько фото на старый цифровик и двинулся дальше. Следующая точка – подземный переход возле станции метро «Заводская». Место, которое даже днем было похоже на вход в преисподнюю: обшарпанные стены, вечно горящие лампы дневного света, издающие противный гудящий звук, и запах – смесь сырости, мочи и дешевого табака.

Здесь всегда было людно. Поток людей, не поднимая глаз, тек по грязному кафелю, словно подземная река. Нео выбрал самую большую, самую пустую стену в нише, где обычно спали бездомные. Сегодня их не было. Он развернул второй холст. На нем был изображен этот же переход, но стены его были расписаны витражами, сквозь которые лился солнечный свет, а на потолке сияло искусственное звездное небо. В центре композиции стоял человек в лохмотьях, но вместо протянутой руки у него был мольберт, и он рисовал на стене райскую птицу.

Установка заняла больше времени. Люди шли мимо, бросая равнодушные или осуждающие взгляды. Кто-то пробормотал: «Очередной граффитист-придурок». Кто-то, подросток в наушниках, на секунду замедлил шаг, удивленно уставившись на холст.

Нео уже заканчивал крепление, когда к нему подошла пожилая женщина с тяжелой сумкой-тележкой. Она остановилась, поставила сумку и долго, молча смотрела на картину, лицо ее было изрезано морщинами, как карта этого города.

– Красиво, – наконец сказала она тихо, почти про себя. – Как будто и правда светлее стало. У меня сын… он тоже рисовал. Только на стенах гаражей. Потом его забрали в армию, а оттуда… – она махнула рукой, не закончив. Взгляд ее стал остекленевшим, далеким. – Спасибо, сынок. Порадовал старуху.

Она взяла свою тележку и поплелась дальше, вглубь перехода. Нео смотрел ей вслед, и в груди что-то болезненно сжалось. Это был первый отзыв, не от критика, не от галериста, а от реального человека, жившего в этой серости и этот отзыв стоил больше всех возможных похвал.

Он закончил работу и, окрыленный, отправился к третьей точке – заброшенному фонтанчику в сквере «Энергетик». Сквер был пустынным, скамейки сломаны, а фонтан, когда-то гордость района, теперь представлял собой чашу, заполненную мусором и коричневой водой.

Нео собирался развернуть здесь самый большой холст – вид того же фонтана, но бьющего струями радужной воды, вокруг которого танцевали фантастические существа, наполовину люди, наполовину растения. Но когда он подошел, то увидел, что у фонтана уже кто-то есть.

На краю чаши, свесив ноги, сидела девушка, лет двадцати, в простой темной куртке, с огромными наушниками на шее. Она что-то быстро и яростно писала в толстом скетчбуке, рядом валялся растрепанный рюкзак. Нео замедлил шаг. Он не ожидал здесь никого встретить, особенно кого-то своего – творческого.

Он кашлянул. Девушка вздрогнула и резко обернулась. Ее лицо было острым, умным, с большими серыми глазами, в которых читалась настороженность и усталость.

– Я не мусорю, – сказала она первым делом, инстинктивно прикрывая скетчбук рукой.

– Я вижу, – улыбнулся Нео. – Я тоже. В смысле, не мусорю, а рисую.

Он показал на свой сверток. Девушка осмотрела его с ног до головы, взгляд задержался на пятнах краски на его старых джинсах.

– Нео, – представился он.

– Катя, – ответила она после паузы. – Что рисуешь?

Катя на секунду заколебалась, потом перевернула скетчбук. На странице был детальный, почти архитектурный чертеж… этого же фонтана. Но не заброшенного. На ее рисунке он был преобразован в нечто утилитарное и красивое: многоуровневая конструкция с полками для буккроссинга, встроенными скамейками, солнечными батареями на куполе и системой фильтрации дождевой воды для полива клумб.

– Это… это проект, – сказала Катя с вызовом в голосе, будто ждала насмешки. – Для конкурса городских инициатив. «Преобрази свой двор». Я учусь на урбаниста.

Нео присвистнул, впечатлено. Это был не взрыв цвета, как у него, а продуманный, практичный план спасения, но цель была той же.

– Круто. А я вот просто крашу, – он развернул свой холст. Катя встала и подошла ближе. Она долго смотрела на яркую, почти наивную фантазию Нео. На ее лице не было ни восторга, ни осуждения. Была серьезная оценка.

– Интересно, – наконец сказала она. – Эмоционально. Но… это же побег. Ты не меняешь реальность. Ты ее прикрываешь картинкой.

Нео почувствовал укол. – А твой чертеж ее меняет? Он же только на бумаге.

– Пока да. Но у него есть шанс стать реальностью, если его примут, найдут деньги, подрядчика… – она вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть мира взрослых решений. – Твое – нет. Завтра придет дворник или тот же сторож Вадим и все закрасит.

– Значит, моя задача – сделать так, чтобы они не захотели закрашивать. Чтобы людям понравилось. Чтобы они тоже захотели цвета. Катя покачала головой, но в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки.

– Идеалист.

– Урбанист-реалист, – парировал Нео. Они стояли молча, глядя то на холст, то на чертеж. Два разных подхода к одной болезни. Два разных языка, на которых можно было говорить с городом.

– Поможешь повесить? – предложил Нео. Катя кивнула.

– Давай. Все равно чертеж уже почти готов. А от твоего… вдохновения, что ли, здесь не убудет.

Вместе они закрепили холст на стене полуразрушенного киоска рядом с фонтаном. Картина преобразила пространство. Мусорная чаша фонтана теперь казалась не унылым пятном, а частью какого-то странного, волшебного перформанса – настолько ярким и живым был контраст. Когда они закончили, Катя вдруг сказала:

– Ты знаешь, что завтра здесь будет субботник? Организует наш ТСЖ. Хотят сквер «привести в порядок». Скорее всего, выкинут и твой холст, и весь мусор отсюда. Но… может, и цветы посадят.

– Субботник? – Нео нахмурился. «Приведение в порядок» часто означало заливку всего свободного пространства серым асфальтом или установку уродливых, дешевых скамеек.

– Да. В десять утра. Придешь?

Нео посмотрел на свой холст, на чертеж в руках Кати, на серый сквер. В голове, словно вспышка, родилась идея. Безумная, как все его идеи.

– Приду. И не один.

– Что?

– У меня есть план. Немного… художественный.

Катя смотрела на него с подозрением, но и с интересом.

– Нео, субботник – это не арт-перформанс. Там бабушки с граблями и мужики с тачками.

– Именно. Поэтому им нужна не просто работа. Им нужна цель. Красивая цель.

Он начал быстро объяснять. Катя слушала, сначала скептически, потом все внимательнее. Ее взгляд загорелся. Это была искра, которую он надеялся увидеть. Искра, ради которой все и затевалось.

Вечером Нео вернулся домой уставшим, замерзшим, но странно окрыленным. Он заварил чай, сел перед своим незаконченным пейзажем и достал телефон. На экране было несколько новых фото: его холсты в сером мире и одно общее с Катей – они стояли у фонтана, на фоне двух версий реальности: яркой фантазии и строгого чертежа. Он выложил фото в свой блог, который читали человек пятьдесят, в основном такие же непризнанные художники и друзья. Подписал: «День первый. Серость дает трещину. Завтра – субботник. Превратим его в праздник. Кто со мной?»

Ответов было немного. Пара лайков. Один комментарий: «Опять свои тараканы выставляешь?» Но был и другой: «Где и во сколько? Приду с баллончиками».

Нео улыбнулся, это было начало – маленькая, едва заметная трещина в монолите равнодушия. Он взял кисть и начал дописывать картину на мольберте. На этот раз он добавил в серый городской пейзаж не только цвет, а добавил крошечные, но четкие фигурки людей. Они не просто шли, они что-то несли, красили, сажали, они меняли пространство вокруг себя, каждый – по-своему.

За окном окончательно стемнело, и город зажег свои огни – желтые, резкие, лишенные поэзии. Нео отложил кисть, руки дрожали от усталости и нервного возбуждения. Он открыл холодильник, достав вчерашнюю пиццу, и сел за ноутбук. Нужен был четкий план на завтра. Просто прийти с красками было недостаточно. Нужно было предложить людям идею, простую и понятную, как детская раскраска.

Он открыл графический редактор и начал делать эскизы, не картины, а схемы. Простые, условные рисунки: вот здесь, на этой голой бетонной плите, можно нарисовать гигантскую «классики». Вот на этой серой стене трансформаторной будки – оставить отпечатки ладоней, обмакнутых в яркую краску, создать «дерево рук». А в центре сквера, на асфальте, разметить круг, который можно будет раскрасить как гигантскую мандалу или солнечные часы.

Он печатал простые инструкции: «Возьми кисть. Выбери цвет. Закрась один сектор. Твой цвет важен». Он хотел создать иллюзию выбора, иллюзию соавторства, но именно в этой иллюзии, как он верил, и рождалось настоящее участие.

Работая, он наткнулся на старую папку на рабочем столе – «Проект «Живые стены». 3 года назад». Там были фотографии другого района, другой попытки. Тогда он был моложе и еще более наивен. Он уговорил друзей разрисовать глухой забор у школы. Они провозились весь день и получилось ярко, дерзко, молодо. А на следующий день приехала машина с коммунальщиками и закрасила все серой краской, ровно, методично, не оставив ни малейшего намека на их существование. Под фотографиями был комментарий отца, присланный ссылкой на новость в местной газетенке: «Вандалы осквернили забор у школы. Приняты меры». Нео тогда не выходил из дома неделю.

Он резко закрыл папку. Не сейчас, нельзя позволять старому страху парализовать новую попытку.

Внезапно в мессенджере всплыло сообщение. От Кати. «Прислала твой пост председателю нашего ТСЖ, тете Люде. Она, вроде, не против «художественной составляющей», но сказала: «Только чтобы культурно и без бардака». Но и давление есть. «Мужики будут недовольны, если вместо работы их заставят кисточками махать.»

Нео быстро ответил: «Кисточки – по желанию. Основная работа – уборка, покраска бордюров. А рисование – как награда, как перерыв. Детей подключим. Они обожают краски.»

«Детей? Ты гений. Тетя Люда обожает детей. Она сразу согласится. Приноси свои краски, и кисти, и идеи.»

Нео почувствовал прилив адреналина. Получилось! Лазейка была найдена. Он написал еще нескольким людям из своего блога, тем, кто откликнулся. Всего набралось человек семь, включая его – маленький партизанский отряд.

Перед сном он еще раз вышел на балкон. Город спал, и в его сне он казался менее враждебным, просто усталым, где-то в этой каменной громаде зажглось еще одно окно – в квартире Кати, наверное, она тоже что-то доделывала. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время смотрит на эти серые коробки не с ненавистью, а с вызовом подумал он: «Завтра мы сделаем первый настоящий мазок.»

Утром было холодно и ветрено. Нео, нагруженный как вьючное животное (коробки с акриловыми красками в банках, ведро с кистями, валики, пачка одноразовых скатертей-клеенок, которые можно использовать как палитры), вышел из подъезда. Его встретил все тот же пейзаж, но сегодня в нем было напряжение предстоящего события.

На подходе к скверу «Энергетик» он услышал голоса и скрежет металла. Сердце екнуло: неужели уже начали ломать? Но нет, в сквере кипела работа, но не разрушительная. Несколько мужчин средних лет в рабочих перчатках выгружали из старого «газели» мешки с грунтом, саженцы туй в ведрах и новенькие, еще пахнущие краской, зеленые скамейки. Женщины, среди которых Нео сразу узнал ту самую тетю Люду – крупную, властную, с громким голосом, – сгребали прошлогоднюю листву и мусор в огромные кучи. Дети, их было человек пять, носились вокруг, больше мешая, чем помогая, но создавая необходимый фон жизнерадостного хаоса.