Кто шепчет в темноте?

– Умерли? – повторила она. – Значит, больше никакого вреда нельзя причинить…

Профессор Риго оставил ее слова без внимания.

– Они живут, повторяю я, за пределами Шартра. Живут на вилле – громко именуемой шато, хотя никакое это не шато, – на самом берегу реки. Эр в этом месте узкий и спокойный, и темно-зеленый из-за отражающихся в воде берегов. Сейчас покажу!

Напряженно-сосредоточенный, он передвинул вперед свою кофейную чашку.

– Это, – объявил он, – дом из серого камня, охватывающий двор с трех сторон. Это… – макнув палец в остатки кларета на дне бокала, профессор Риго изобразил на скатерти извилистую линию, – это река, которая течет перед домом.

Здесь наверху, примерно в двух сотнях ярдов на север от дома, выгнутый аркой каменный мост над рекой. Мост в частном владении: мистеру Бруку принадлежит земля по обоим берегам Эра. А еще дальше, но на противоположном берегу, стоит старинная разрушенная башня.

Местные называют башню ля тур д’Анри Катр, башня Генриха Четвертого, хотя она не имеет ни малейшего отношения к этому королю. Некогда она была частью замка, который сожгли гугеноты, осаждавшие Шартр в конце шестнадцатого столетия. Осталась одна башня: круглая, каменная, с выгоревшими деревянными перекрытиями, – так что это, по сути, пустая оболочка с каменной винтовой лестницей вдоль стены, которая ведет на плоскую каменную крышу с парапетом.

Башня – заметьте! – не видна с виллы, где живет семья Бруков. Но панорама изумительная, изумительная, изумительная!

Вы идете на север по густой траве, мимо ив, по берегу реки, которая поворачивает здесь. Первым делом видите каменный мост, отражающийся в сияющей воде. Чуть поодаль башня, возносящаяся над зеленым берегом, круглая, из серых камней, с вертикальными узкими прорезями окон, наверное, футов сорок в высоту, на фоне тополей вдалеке. Семья Бруков использует башню в качестве пляжной кабинки, когда приходит купаться.

Итак, английское семейство – мистер Ховард, отец, миссис Джорджина, мать, мистер Гарри, сын, – живет на своей прекрасной вилле счастливо и, может быть, немного скучновато. Пока…

– Пока? – поторопил Майлз, когда профессор Риго умолк.

– Пока не появляется некая женщина.

Профессор Риго еще немного помолчал.

Затем, шумно выдохнув, он пожал толстыми плечами, как будто снимая с себя всякую ответственность.

– Лично я, – продолжил он, – приезжаю в Шартр в мае тридцать девятого. Я только что завершил свою «Жизнь Калиостро», и мне хочется мира и покоя. В один из дней мой добрый друг, Коко Легран, фотограф, знакомит меня с мистером Ховардом Бруком на ступенях hôtel de ville[3]. Мы совершенно несхожи с ним, но мы симпатизируем друг другу. Он подсмеивается над моей «французистостью», я подтруниваю над его «англичанством», и все счастливы.

Мистер Брук седой, прямолинейный, сдержанный, но дружелюбный, трудолюбивый хозяин своего кожевенного бизнеса. Он расхаживает в широких брюках для гольфа, что выглядит в Шартре так же странно, как балахон кюре в Ньюкасле. Он гостеприимный, у него в глазах озорной огонек, однако он человек абсолютно нормальный во всех смыслах, и можно смело ставить шиллинг на то, что́ он сделает или скажет в следующий момент. Его жена, пухленькая, хорошенькая женщина с румяным лицом, почти такая же.

Но вот его сын Гарри…

Ах! Вот он совсем другой!

Этот Гарри заинтересовал меня. Он впечатлительный, у него воображение. Рост, телосложение, манера держаться – все в отца. Однако под учтивой маской он сплошные оголенные провода, сплошные нервы.

Кроме того, он миловидный молодой человек: твердый подбородок, прямой нос, широко расставленные карие глаза и светлые волосы, которые (так я решил про себя) станут седыми, как у отца, если он не научится держать в узде свои нервы. Гарри – настоящий идол для обоих родителей. Мне довелось повидать любящих отцов и матерей, скажу я вам, но не таких, как эти двое!

Поскольку Гарри способен запустить мячик для гольфа на двести ярдов – или на двести миль, или на любое другое несуразное расстояние, – мистер Брук раздувается от гордости. Поскольку Гарри как безумный носится по теннисному корту под палящим солнцем и имеет целую полку серебряных кубков, его отец на седьмом небе от счастья. Гарри он в этом не признается. Он говорит лишь: «Недурно, недурно». Но он хвастает этим бесконечно перед каждым, кто готов его слушать.

Гарри учится, чтобы заниматься кожевенным делом. Однажды он унаследует фабрику, он станет очень богатым, как и его отец. Он парень разумный, он сознает, в чем его обязанность. И все равно этот мальчик хочет уехать в Париж и учиться живописи.

Бог мой, как же он этого хочет! Он хочет этого до умопомрачения. Мистер Брук мягко кладет конец этим бредням о желании стать художником. Он человек широких взглядов, живопись очень даже хороша в качестве хобби, но как серьезное занятие – все же нет! Что до миссис Брук, она едва не впадает в истерику по этому поводу, поскольку у нее в голове возникает картина, как Гарри живет в мансарде среди хорошеньких девиц совершенно безо всякой одежды.

«Мальчик мой, – говорит его отец, – я прекрасно понимаю твои чувства. Я и сам проходил через похожий этап в твоем возрасте. Но лет через десять ты посмеешься над всем этим».

«В конце концов, – говорит мать, – неужели нельзя остаться дома и рисовать животных?»

После таких слов Гарри уходит, не разбирая дороги, и лупит по теннисному мячу с такой силой, что его просто выносит за пределы корта, или же сидит на лужайке с побелевшим лицом, погруженный в мрачные размышления, и, судя по виду, сыплет проклятиями. Эти люди такие честные, такие благонамеренные, такие всецело искренние!

Я так и не понял, признаюсь в этом сейчас, всерьез ли Гарри считал живопись делом всей своей жизни. Мне не представилось возможности выяснить это. Потому что в конце мая того года личный секретарь мистера Брука – дама средних лет с суровым лицом, которую звали миссис Макшейн, – встревоженная международной ситуацией, возвращается в Англию.

А вот это уже было серьезно. Потому что личной корреспонденции у мистера Брука – его секретарша не занималась работой в конторе – целый ворох. Уф! У меня голова шла кругом при виде того, как этот человек строчит письма! Его инвестиции, его благотворительные дела, его друзья, его заметки в английские газеты – обычно он расхаживал по комнате, диктуя: руки за спиной, седой, с худощавым лицом, рот негодующе кривится, обличая кого-то.

Так что его секретарь должен быть лучшим. Он написал в Англию в поисках лучшего. И вот в Борегар[4] – так Бруки называли свой дом, – в Борегар прибыла мисс Фей Сетон.

Мисс Фей Сетон…

Это случилось днем тридцатого мая, как сейчас помню. Я пил с Бруками чай – в Борегаре, сером каменном доме, начала восемнадцатого века постройки, с вырезанными из камня масками и белыми рамами, стены которого охватывают двор с трех сторон. Мы и сидели во дворе, на ровной травянистой лужайке, пили чай в тени дома.

Перед нами была «четвертая стена»: большие решетчатые ворота, распахнутые настежь. За этими воротами проходила дорога, а за дорогой начиналась полоса зеленого берега, спускавшегося к воде, обрамленной ивами.

Глава семейства сидит в плетеном кресле, с очками в роговой оправе на носу и, улыбаясь, протягивает кусочек печенья собаке. В английских домах всегда есть собака. Для англичанина тот факт, что собаке хватает ума сидеть рядом и выпрашивать еду, служит источником неиссякаемого изумления и восторга.

Пусть их!

Вот он, папаша Брук, и собака, темно-серый скотчтерьер, похожий на ожившую швабру. По другую сторону чайного стола сидит мамаша Брук – каштановые волосы коротко пострижены, приятное разрумянившееся лицо, одета не слишком старательно, – наливает пятую чашку чаю. Сбоку стоит Гарри в спортивной куртке и фланелевых брюках, отрабатывает удары длинной клюшкой для гольфа, но с воображаемым мячом.

Верхушки деревьев слабо колышутся – французское лето! – листья шелестят и шуршат, солнышко играет на них, цветы и травы источают ароматы, и кругом царит сонное умиротворение – глаза сами так и слипаются, стоит лишь вспомнить…

Вот тогда к парадным воротам и подкатило такси «ситроен».

Из такси вышла молодая женщина и расплатилась с водителем так щедро, что он понес за ней ее багаж. Она прошла по дорожке в нашу сторону, довольно несмело. Она сказала, что ее зовут мисс Фей Сетон и что она и есть новый секретарь.

Привлекательная? Grand ciel![5]

Прошу запомнить – надеюсь, вы простите мне этот назидательно воздетый указательный палец, – прошу запомнить, однако, что я не осознал ее привлекательности в полной мере и сразу. Нет. Потому что она обладала свойством, и тогда и всегда, не бросаться в глаза.

Я помню, как она стояла на дорожке в тот первый день, пока папаша Брук обстоятельно представлял ее всем, включая собаку, а мамаша Брук спросила, не желает ли она подняться наверх и умыться с дороги. Она была довольно рослая, и нежная, и стройная, в пошитом на заказ костюме, который тоже не бросался в глаза. У нее была изящная шея, у нее были густые, гладкие, темно-рыжие волосы, глаза миндалевидной формы, голубые, мечтательные, улыбчивые, хотя они как будто редко смотрели прямо на вас.

Гарри Брук не сказал ничего. Однако он в очередной раз ударил по воображаемому мячу так, что клюшка просвистела по стриженой траве.

А я покуривал свою сигару – мне всегда-всегда-всегда было до крайности интересно наблюдать за поведением людей – и сказал себе: «Ага!»

Потому что эта молодая женщина нравилась мне все больше и больше. Это было странно и чуточку загадочно. Ее одухотворенное миловидное лицо, ее мягкие движения, а более всего – ее невероятная отрешенность…

Фей Сетон была леди во всех смыслах этого слова, хотя она как будто скрывала это и даже боялась показать. Она происходила из очень хорошей семьи, старинного обедневшего рода из Шотландии; мистер Брук, узнав об этом, был под сильным впечатлением. Она вовсе не училась на секретаря, нет, она училась кое-чему другому. – Профессор Риго хмыкнул и окинул свою аудиторию проницательным взглядом. – Однако она была расторопной, работоспособной, находчивой и прекрасно выглядела. Если требовался четвертый для бриджа или кто-то, способный сесть за пианино и спеть, когда вечером зажигаются фонари, Фей Сетон всегда соответствовала. Она была по-своему дружелюбна, хотя застенчива и чрезмерно щепетильна, и частенько сидела, глядя куда-то вдаль. И тогда вы спрашивали себя, едва ли не с негодованием: да о чем же думает эта девушка?

Ах, то жаркое лето!..

Когда сама вода в реке казалась загустевшей и тягучей на солнце, а с наступлением темноты начинали стрекотать хоры кузнечиков… Наверное, я никогда не забуду то лето.

Будучи девушкой деликатной, Фей Сетон не особенно увлекалась спортом, хотя истинной причиной было ее слабое сердце. Я рассказывал вам о каменном мосте и о разрушенной башне, которую использовали в качестве пляжной кабинки, когда отправлялись купаться. Она ходила купаться всего раз или два – высокая и стройная, рыжие волосы собраны в узел на затылке под резиновой шапочкой, изумительно! – когда Гарри Бруку удавалось ее уговорить. Он катал ее по реке на лодке, водил ее в кино слушать, как господа Лорел и Харди[6] изъясняются на безупречном французском, он гулял с ней в опасно романтичных рощах Эра и Луары.

Мне было очевидно, что Гарри непременно влюбится в нее. Как вы понимаете, не настолько быстро, как в том восхитительном повествовании Анатоля Франса: «Я вас люблю! Как вас зовут?» Однако это случилось достаточно быстро.

Одним июньским вечером Гарри пришел ко мне в номер в отеле «Гран-Монарх». С родителями он ни за что не стал бы говорить. Зато обрушил свое признание на меня: наверное, ему казалось, я сочувствую ему, потому что я в основном молча покуривал сигару. Я успел приохотить его к чтению наших великих романистов, развивая в нем утонченный вкус, и в какой-то степени, наверное, сыграл роль адвоката дьявола. Его родители были бы недовольны.

В тот вечер он поначалу лишь стоял у окна и вертел пузырек с чернилами на столе, пока не опрокинул его. Но в конце концов он выпалил то, о чем пришел говорить.

«Я от нее без ума, – сказал он. – Я просил ее выйти за меня замуж».

«И что же?» – осведомился я.

«Она не пойдет за меня!» – закричал Гарри, и мне на мгновение показалось, вполне серьезно, что он собирается выпрыгнуть в открытое окно.

Это меня изумило, ее отказ, я имею в виду, а не предполагаемое любовное отчаяние. Потому что я мог бы поклясться, что Фей Сетон не осталась равнодушной, ее тянуло к этому молодому человеку. Я мог бы поклясться в этом, насколько вообще мог расшифровать загадочное выражение ее лица, взгляд этих раскосых голубых глаз, которые не смотрят прямо на тебя, эту ее эфемерную, призрачную отстраненность.

«Может быть, вы как-то неуклюже подошли к делу?»

«Я ничего в этом не смыслю, – сказал Гарри, ударяя кулаком по столу, где до того опрокинул чернила. – Но вчера вечером мы с ней ходили гулять на реку. Там светила луна…»

«Понимаю».

«И я сказал Фей, что люблю ее. Я целовал ее губы и шею, – (ха! а вот это важно отметить!), – пока едва не лишился рассудка. Затем я просил ее выйти за меня. Она побелела, как привидение в лунном свете, и сказала: „Нет, нет, нет!“ – как будто я предложил ей что-то ужасное. А мигом позже она убежала от меня, скрылась в тени разрушенной башни.

Все время, пока я целовал ее, профессор Риго, Фей стояла окаменевшая, словно статуя. Признаюсь, мне от этого было не по себе. Пусть даже я понимал, что не ровня ей. В общем, я побежал за ней к башне через заросли травы и спросил: может быть, она любит другого? Она едва не ахнула и сказала: нет, конечно же нет. Я спросил: может быть, я ей не нравлюсь? И она призналась, что нравлюсь. Тогда я сказал, что не перестану надеяться. И я не перестану надеяться».

Enfin![7]

Вот что рассказал мне Гарри Брук, стоя у окна моего номера в отеле. Это озадачило меня еще сильнее, поскольку эта юная женщина, Фей Сетон, явно была женщиной во всех смыслах этого слова. Я принялся утешать Гарри. Я сказал ему, что он должен набраться храбрости и что, если он проявит должный такт, без сомнений, переубедит ее.

И он ее переубедил. Прошло всего три недели, и Гарри торжествующе объявил – и мне, и родителям, – что он помолвлен и женится на Фей Сетон.

Если честно, сомневаюсь, что папа Брук и мама Брук были в восторге.

Заметьте себе, не было сказано ни слова против этой девушки. Или против ее семьи, ее происхождения или ее репутации. Нет! В глазах всех она была подходящей партией. Возможно, она была года на три-четыре старше Гарри, но что с того? Вероятно, папа Брук смутно, в британской манере, ощущал нечто унизительное в том, что его сын женится на девушке, которая изначально прибыла сюда в качестве наемного работника. А еще этот брак получался внезапным. Он ошеломил их. Но они все равно были бы довольны только в одном случае – если бы Гарри женился на миллионерше с титулом, да и то когда-нибудь потом, подождав лет до тридцати пяти или сорока, прежде чем покинуть родной дом.

И что им оставалось сказать, кроме: «Благослови вас Господь»?

Мамаша Брук проявила истинно английскую сдержанность, хотя слезы катились по ее лицу. Папаша Брук повел себя с сыном грубовато-благодушно, и сердечно, и по-мужски откровенно, как будто бы Гарри внезапно повзрослел за одну ночь. В паузах папа с мамой приговаривали друг другу вполголоса: «Наверняка все образуется!» – так можно говорить на похоронах, строя предположения, куда отправится душа усопшего.

Но прошу вас заметить: оба родителя теперь постоянно радовались. Однажды смирившись с мыслью, они начали находить в ней удовольствие. Так ведут себя семьи повсеместно, а в Бруках не было ничего необычного. Папа Брук с нетерпением ждал, когда его сын в полную силу примется за кожевенный бизнес, еще больше прославив марку «Пеллетьер и К°». В конце-то концов, молодожены будут жить дома или хотя бы разумно близко к дому. Это был идеал. Это была лирика. Это была Аркадия.

А потом… трагедия.

Мрачная трагедия, должен сказать вам, такая же непредвиденная и пугающая, как воздействие колдовства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Карл II Стюарт (1630–1685) – английский король, сын Карла I. В числе прочего покровитель наук, искусств, театра, любитель алхимии. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Уильям Бёрк и Уильям Хайр (Хэр) совершили 16 убийств в 1827–1828 годах в Эдинбурге, добывая таким способом и продавая дефицитный на тот момент трупный материал для медицинских исследований. Бёрк был повешен с последующим публичным анатомированием.

3

Здание городского муниципалитета (фр.).

4

Beauregard (фр.) – здесь: прекрасный вид.

5

О небо! (фр.)

6

Лорел и Харди – популярная пара британо-американских киноактеров-комиков, расцвет творчества которых пришелся на 1927–1955 годы.

7

Словом! (фр.)