Зайчик: Падальщик

– Ага, – мрачно ответил я и зашел домой.

На ужин была гречка с грибами. Я не фанат грибов, но мама готовила вкусно. Семья что-то весело обсуждала, а я молча жевал, прокручивая в голове слова Сеньки про «высокого и рогатого». О ком она? С начала зимы она сама не своя – рисует зверей, а теперь еще и этот… черт.

– Паш, тебе плохо? – голос сестры вывел меня из транса.

– А? Да нет, все нормально.

– Ты просто уже доел, а до сих пор смотришь в пустую тарелку, – обеспокоенно заметила мама.

И правда.

– Все нормально, мам. Я просто… устал. Пойду к себе. Спасибо.

Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть наваждение. «Что с тобой, придурок?» – мысленно рявкнул я на себя в зеркале.

Упав на кровать, я вырубился почти сразу. Из забытья меня вывела Ксюша. Она стояла в пижаме, переминаясь с ноги на ногу.

– Замотать в кокон?

– Угу…

Я укутал её в одеяло. Она выглядела такой маленькой и беззащитной.

– Чего ты смеешься? – насупилась она.

– Смешная ты. Как гусеница.

– Ну не смейся!

– Ладно, прости. Спокойной ночи, гусеница.

Я лег к себе. Глаза слипались.

– Паш… я тебя люблю.

– Я тебя тоже, Сенька. Спи давай.

– А если я пропаду, ты будешь меня искать?

Вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он был подобен грому.

– Весь лес на уши поставлю. Каждый камень переверну, – пробормотал я, проваливаясь в сон. – Никто тебя не спрячет…

Этой ночью мне снился тот рогатый, что напугал Сеньку. Он стоял среди деревьев и манил меня пальцем. Убить его мало.

Глава 3

Следующие пару дней прошли в каком-то сером тумане. Вроде бы ничего страшного не происходило, но чувство тревоги, поселившееся где-то под ребрами, скреблось все настойчивее. Как крыса под половицами.

Ксюша изменилась. Не сразу, а какими-то мелкими, едва заметными штрихами. Она перестала проситься ко мне в кровать по ночам, хотя стук в окно повторялся. Я сам слышал его сквозь сон – глухой, ритмичный. Но теперь она не плакала. Лежала тихо, с головой укрывшись одеялом, и… шепталась?

С кем можно шептаться в три часа ночи в пустой комнате?

– Сень, ты спишь? – спрашивал я в темноту.

– Сплю, Паш. Спи, – отвечала она слишком бодрым для сонного ребенка голосом.

А еще она стала просить не провожать её до самого класса.

– Я уже большая, Паш! Маша сама ходит, и я могу, – заявила она утром вторника, когда мы подходили к школьному двору.

– Маша твоя дура, я уже говорил, – огрызнулся я, поправляя лямку рюкзака. – Доведу до раздевалки, и точка.

– Ну Па-а-аша! – она смешно надула губы, но руку мою отпустила. – Меня ребята засмеют. Скажут, что я малявка.

– Кто скажет – будет иметь дело со мной.

В итоге мы сошлись на компромиссе: я дохожу с ней до ворот, а дальше она бежит сама. Я смотрел ей вслед, на этот прыгающий рюкзак с медведем, и мне казалось, что она бежит не от меня, а к кому-то.

После пятого урока я вышел покурить за гаражи, что стояли сразу за школьным стадионом. Место было злачное: здесь вечно ошивались старшаки, прогульщики и местная шпана. Снег здесь был желтым от мочи и усеян окурками, как небо звездами.

Я уже достал сигарету, когда услышал гнусавый смех и звук удара – глухой, будто били по мешку с картошкой.

– Э, на! Ты че, оглох, на? Гони бабки, сказали!

– У меня нет… Честно, нет… – тихий, дрожащий голос.

Я выглянул из-за ржавого угла железной коробки. Картина маслом: троица местных «авторитетов» зажала пацана у стены. Ромка Пятифан, вечный задира с ножиком-бабочкой, стоял, широко расставив ноги, и сплевывал сквозь зубы. Рядом гоготал Бяша. Этот вообще без передних зубов, вечно лыбится, как даун. А чуть позади нависал Семен Бабурин – жирная туша, у которой мозгов было меньше, чем у табуретки.

А прижали они шкета. Мелкий, худой, как скелет из кабинета биологии. Я узнал его. Вова, кажется. Он учился в четвертом классе, на одном эмаже с Ксюшей.

– Нету? – Ромка картинно вздохнул. – Бяш, проверь карманы.

– Ща проверим, на! – загоготал Бяша, хватая пацана за куртку.

Вова дернулся, пытаясь вырваться, но Семен толкнул его в грудь. Мальчишка отлетел в металлическую стенку гаража, гулко ударившись затылком.

– Не трогайте! Я учителю скажу!

– Стукач, значит? – Ромка подошел вплотную, поигрывая ножиком. – А мы стукачей не любим, да, Семен?

Семен хрюкнул, занося кулак.

Я не герой. Просто не мог смотреть, как трое месят одного, тем более такого заморыша. Он комплекцией как Сенька. Непочатый бычок полетел в снег, а я вышел из-за угла.

– Эй! Цирк уехал, а клоуны остались?

Троица обернулась. Ромка прищурился, сплюнул под ноги.

– Тебе че надо, Паша? Шел мимо – и иди. Не твоя забота.

– Моя, Рома. Моя. Отвалите от пацана.

Ромка ухмыльнулся, переглянувшись с Бяшей.

– А то че? Мамке пожалуешься? Или сестренке своей мелкой?

– Ебать, ошибка природы, ты не ахуел ли часом?

– Чего?!

Я подошел ближе, сокращая дистанцию.

– Нож убери, Пятифан, а то я тебе его засуну туда, где солнце не светит, и проверну пару раз.

Бабурин, видимо, решив, что масса решает всё, двинулся на меня.

– Думаешь, раз старше, то сильнее?

Он замахнулся – медленно и неуклюже, как медведь после спячки. Я просто нырнул под руку и с разворота пробил ему в печень. Три года в секции бокса не прошли даром. Кулак вошел мягко и глубоко. Семен охнул, выпучил глаза и осел в сугроб, хватая ртом воздух.

Бяша перестал лыбиться и попятился.

– Ты че, на, творишь?!

Ромка напрягся, перехватил нож поудобнее, но нападать не спешил. Он был борзый, но не дурак. Знал, что я старше, руки у меня длиннее, да и дури хватает.

– Забирай свою свиноферму и этого слабоумного и валите отсюда, – четко произнес я, глядя Ромке прямо в глаза. – Еще раз увижу, что шкета трогаете по беспределу – по стенке размажу.

Ромка секунду сверлил меня взглядом, потом спрятал нож.

– Ладно. Живи пока. Бяша, поднимай Свина, пошли. Скучно тут.

Они ушли, волоча за собой охающего Семена. Бяша напоследок оглянулся и испуганно перекрестился. Странный он.

Я повернулся к Вове. Он сполз по стенке гаража и сидел на корточках, обхватив колени руками.

– Ты живой? – я протянул ему руку.

Вова вздрогнул, будто я его ударить хотел. Поднял на меня глаза. И вот тут мне стало не по себе. Вроде и помог парню, а он все равно смотрит на меня как на зверя. С ужасом.

– С-спасибо… они ушли? – прошептал он одними губами.

– Пятифан и его фабрика монстров? Да, свалили.

– Фух… – облегченно выдохнул Вова, поднимаясь и стряхивая снег.

– А ты как вообще в эту ситуацию попал?

– Ох, да меня девочка в маске лисы позвала. Она показалась мне очень доброй, и я пошел за ней… А там они.

– Какая еще девочка в маске лисы? – я нахмурился, вспоминая рисунки Ксюши. Холодок пробежал по спине.

– Вроде её Алисой звали.

– Алиса…

– Ладно, мне на урок пора бежать, спасибо! – крикнул он уже на бегу и скрылся за углом школы.

– Ага, удачи… – пробормотал я.

Я остался один. Ветер завыл, раскачивая старые провода ЛЭП. Я оглянулся на лес. Черная стена деревьев стояла неподвижно. Но на секунду мне показалось, что между стволов мелькнул рыжий хвост.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я, закуривая новую сигарету.

Я поплелся обратно в школу, так как перемена уже заканчивалась. В коридоре я буквально врезался в Соню, мою одноклассницу. Говорят, она сестра Вовы, хотя они совсем не похожи: она боевая, а он – тихоня.

– Паш, ты не видел Вову? – обеспокоенно спросила она.

– Видел. Его Рома с дружками за гаражами прижали. Но все нормально, я прогнал этот цирк уродов.

– Боже, спасибо тебе большое! – она резко обняла меня, но тут же отпрянула, покраснев.

– Эм… не за что, – немного опешил я.

– Эм… Ну, увидимся на физике!

Она убежала. А я без особого энтузиазма поплелся в класс. Голова была занята не физикой и не объятиями Сони, а чертовой «лисой», про которую говорили и Ксюша, и Вова.

Домой я пришел затемно. Опять задержался на факультативе – тройка в четверти меня не устраивала, да и отец бы не оценил. Ксюша уже была дома.

В квартире пахло странно. Не ужином, не отцовским табаком, а чем-то приторно-сладким, но с тяжелым земляным душком. Как будто кто-то принес букет цветов с кладбища и оставил гнить в тепле. Конечно, этот запах пытался перебить аромат вареной картошки, но получалось плохо.

Я прошел в нашу комнату. Ксюша сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то разворачивала.

– Привет, Сень. Ты как? Уроки сделала?

Она подняла голову. Глаза блестели нездоровым блеском, щеки горели лихорадочным румянцем.

– Паша! Смотри, что мне дали!

Она протянула мне ладошку. На ней лежал какой-то бесформенный комок в грязной, мятой фольге.

– Что это? – я подошел ближе, и запах усилился. Пахло плесенью и дешевой карамелью.

– Конфетка! – радостно сообщила сестра. – Алиса угостила. Она сказала, это волшебная конфета. Если её съесть, то станет тепло-тепло, и никогда не будет страшно.

Алиса. Опять это имя.

– Какая Алиса? Где ты её взяла?

– Она меня встретила. Около школы. Она такая добрая, Паш! У неё шубка рыжая, мягкая… Она сказала, что мы с ней подружимся.

Я посмотрел на «конфету». Фольга была старая, местами окислившаяся, словно пролежала в земле пару лет. Сквозь дырочки проглядывало что-то темное, липкое, похожее на скисшее варенье пополам с грязью. Меня затошнило.

– Выплюнь, – резко сказал я.

– Что?

– Ты ела это?

– Нет еще, я тебя ждала, хотела поделиться…

– Дай сюда!

Я выхватил комок из её руки. Он был мягким, скользким на ощупь, будто подтаявший пластилин или кусок гнилого мяса.

– Паша, отдай! – взвизгнула Ксюша, вскакивая на ноги.

– Ты что, дура?! С земли всякую дрянь подбираешь?! – заорал я.

Нервы, натянутые за день, лопнули.

– Какая еще Алиса?! Нет никакой Алисы! Хватит выдумывать!

Я метнулся к мусорному ведру и с размаху швырнул туда эту гадость.

Ксюша закричала. Это был не плач, это был визг раненого зверька. Она бросилась ко мне, колотя кулачками по животу.

– Ты злой! Злой! Ненавижу тебя! Она хорошая! Она меня любит, не то что ты!

– Ксюша, успокойся! – я схватил её за тонкие запястья. – Я тебе добра желаю! Нельзя брать у незнакомых…

– Она не незнакомая! – она вырывалась с дикой силой, я еле удерживал её. – Она моя подруга! Она сказала, что ты помешаешь! Она говорила, что ты не поймешь! Пусти!

В комнату вбежала мама, вытирая руки о фартук.

– Господи, что тут происходит?! Паша, ты чего сестру доводишь?

– Мам, она какую-то гадость притащила, сожрать хотела! – попытался оправдаться я, все еще чувствуя липкость на пальцах.

Ксюша тут же отпустила меня и с рыданиями бросилась к матери, уткнувшись ей в подол.

– Он выкинул… Он выкинул подарок… – захлебывалась она слезами.

Мама строго посмотрела на меня, гладя Ксюшу по голове.

– Павел. Выйди. Мы сами успокоимся.

– Но мам, там отрава…

– Выйди, я сказала!

Я вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что, казалось, с потолка посыпалась побелка. Сердце колотилось как бешеное.

Я зашел в ванную и включил холодную воду. Подставил руки под струю. И тут я замер. На пальцах, которыми я держал ту «конфету», осталась темная слизь. Я поднес руку к лицу. Запах. Тяжелый, сладковатый смрад разрытой могилы и старой крови.

Меня скрутило спазмом. Я схватил хозяйственное мыло и начал тереть руки, сдирая кожу, лишь бы смыть этот запах. Но он, казалось, въелся прямо в мясо. Я посмотрел в зеркало. Отражение было бледным как смерть.

– Кто ты такая, тварь? – прошептал я в пустоту.

Ответа не было. Только из-за двери детской доносились тихие всхлипы сестры. А за окном, в темноте двора, кто-то завыл. Протяжно, тоскливо.

Волк? Да тут их отродясь не водилось. Бред, это какой-то бред. Сука, походу эта «Алиса» толкает детям наркоту?! Если найду – на месте задушу.

Я накинул куртку и вылетел на лестничную площадку. Достал сигареты, руки дрожали. Только чиркнул зажигалкой, как на этаж поднялся отец.

– Ты чего тут сидишь?

– С Ксюшей поссорился… – ответил я нехотя, пряча глаза.

Отец подошел и, не говоря ни слова, приложил широкую, холодную ладонь к моем лбу. Этот холод привел меня в чувства лучше любой пощечины.

– Бать, ты че делаешь?!

– Вроде горячки нет.

– Конечно нет, я здоров как бык.

– Да? Тогда еще более странно, что ты с шестилеткой воюешь.

Он сел на ступеньку рядом со мной и тоже достал папиросу.

– Из-за чего сыр-бор? – спросил он, выдыхая дым в потолок.

– Сенька принесла домой конфеты. Но не обычные. Они будто с помойки были, или с кладбища. Старые, вонючие, липкие.

– Та-а-ак…

– Ну я и забрал их у неё, и выкинул. Не дам я ей эту отраву жрать. – Я затянулся так глубоко, что закружилась голова.

– А она что?

– А она истерику закатила. Сказала, что это ей подарила подружка, Алиса. В маске лисы и в шубе. Бред какой-то. А еще… когда я руки мыл, я слышал вой. Волчий.

Отец замер с сигаретой у рта. Прислушался.

– Хм. Я тоже слышал, когда домой шел. Может, из глубин тайги пришли? Зима лютая будет.

– Не знаю, – отрешенно ответил я.

– Что ж, понятно. Я поговорю с Ксюшей. А ты молодец, что бдишь.

Отец затушил окурок о подошву ботинка и зашел в квартиру. А я остался сидеть, глядя на облупленную краску на стене.

Когда я вернулся домой, было тихо. Родители позвали меня на кухню.

– Паш, иди сюда.

В дверном проеме детской я увидел, что Сеня уже спит. Я сел на свободный стул.

– Паш, ты молодец, не принимай мои слова близко к сердцу, я люблю и тебя, и Ксюшу одинаково, – с теплотой сказала мама, ставя передо мной чай.

– Да я тоже… слишком резко повел себя, – виновато буркнул я.

– Паш, мне что-то неспокойно на душе, – вдруг серьезно произнес отец, глядя в темное окно. – Прошу, не давай Сеньке самой домой возвращаться. Меня настораживает этот вой.

– Хорошо, пап.

Я уже хотел уходить спать, когда отец добавил:

– Слушай, Паш, а что это за маска у Сеньки на столе была? Ты ей подарил?

Я остановился.

– Какая еще маска?

– Старая такая, папье-маше, еще советских времен. В виде заячьей морды. Жутковатая, если честно.

Я непонимающе посмотрел на них. Что еще за маска? Впервые слышу. Ксюше её подарила эта Лиса вместе с конфетой?

– Без понятия, о чем вы, – честно ответил я.

– Ясно. Ладно, иди спать, уже поздно.

Зайдя в нашу комнату, я включил ночник. На столе Ксюши, рядом с карандашами, лежала она.

Маска Зайца.

Старая, с облупившейся краской, пахнущая сыростью и старым картоном. Пустые глазницы, казалось, следили за мной. Я взял её в руки. Обычное папье-маше, таких полно на барахолках. Но от неё веяло тем же холодом, что и от леса.

Я положил её на место, стараясь не шуметь. Улегся в кровать, укрылся с головой. Сегодня был слишком тяжелый день.

Глава 4

Снег был черным. Не грязным, а именно черным, как вулканический пепел. Я бежал по нему, проваливаясь по пояс, но ноги не чувствовали холода – они горели огнем. Воздух пах сырой псиной и старой кровью, этот смрад забивал ноздри, не давая сделать вдох.

– Ксюша! Стой!

Она стояла впереди, у самой кромки леса. Маленькая фигурка в белой шапке, укутанная в мой грубый шарф. Рядом с ней возвышалась тень. Огромная, ломаная, с ветвистыми рогами, которые царапали низкое небо. Тень держала Ксюшу за руку.

– Не ходи с ним! – я пытался кричать, но из горла вырывался лишь сиплый хрип.

Ксюша медленно повернулась. Я ждал увидеть её лицо – заплаканное или испуганное. Но лица не было. Вместо него на меня смотрела грубая, картонная морда зайца с пустыми черными дырами вместо глаз.

– Я должна принести угощения, Паша, – произнес не её голос. Звук был стеклянным, дребезжащим, будто кто-то чужой пытался имитировать её интонации. – Я сейчас… мы с друзьями поиграем.

Рогатая тень наклонилась к ней и сомкнула длинные пальцы на её тонкой шее. Раздался сухой хруст. Картонная маска треснула пополам, и из трещины брызнула густая черная жижа.

Я закричал.

Я проснулся от собственного крика, захлебываясь в холодном поту. Утро среды встретило меня тишиной. Не той приятной утренней тишиной, когда можно поваляться еще пять минут, а гнетущей, ватной тишиной, от которой звенит в ушах. Я упал обратно на подушку, хватая ртом воздух. Мокрая майка противно липла к спине. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас переломает их к чертям.

Открыв глаза, я первым делом посмотрел на письменный стол сестры.

Маска была там.

При бледном дневном свете, пробивающемся сквозь морозные узоры окна, она выглядела еще уродливее, чем во сне. Грубое папье-маше, покрашенное дешевой гуашью – то ли белой, то ли серой, которая местами пожелтела и потрескалась. Черные провалы глазниц смотрели прямо на меня, словно насмехаясь.

Ксюши в кровати не было.

Я рывком сел, сбрасывая одеяло. Паника, липкая и ледяная, накатила волной.

– Сенька! – рявкнул я, выбегая в коридор в одних трусах.

На кухне звякнула ложка. Я влетел туда, едва не поскользнувшись на линолеуме. Ксюша сидела за столом, болтая ногами, и спокойно ела овсянку. Мама стояла у плиты.

– Ты чего орешь, оглашенный? – мама обернулась, неодобрительно качая головой. – Иди оденься, срам прикрой. В школу уже пора, а ты дрыхнешь. Думала будить тебя уже.

Я выдохнул, опираясь о дверной косяк. Живая. Здесь. Ест кашу. Просто кашу.

– Приснится же такое… – буркнул я, вытирая пот со лба.

Ксюша посмотрела на меня. В её взгляде не было вчерашней истерики или детской радости. Она смотрела… никак. Пусто. Так смотрят не на любимого брата, а на мебель. На помеху.

– Паш, а ты меня сегодня проводишь? – спросила она. Голос обычный, звонкий.

– Конечно. Я же обещал.

– Хорошо, – коротко ответила Ксюша и вернулась к тарелке.

Я вернулся в комнату. Одеваясь, я не мог оторвать взгляд от маски на столе. Казалось, она следит за мной. Быстро натянув штаны и свитер, я пошел завтракать. Ксюша к тому времени уже доела. Я давился своей кашей, проглатывая её кусками, лишь бы быстрее уйти из этого дома.

В прихожей я, как обычно, намотал свой шарф на шею Ксюши. Мы вышли в морозное утро.

До школы шли молча. Ксюша прижимала рюкзак к спине, а я курил, нервно стряхивая пепел. Раньше я никогда не дымил по дороге, чтобы не подавать дурной пример, но после того сна руки тряслись, требуя никотина.

Лес справа стоял стеной. Сегодня он казался еще ближе. Ветки сосен, тяжелые от снега, нависали над дорогой, как когтистые лапы, готовые схватить любого, кто зазевается.

У школьных ворот я остановился.

– Дальше сама?

– Угу, – она кивнула, не глядя на меня. – Пока, Паш.

Она не обняла меня. Не поцеловала в щеку, как делала всегда. Просто развернулась и побежала к крыльцу, где толпилась мелюзга. Я заметил, как к ней подбежала какая-то девочка – кажется, Маша, – но Ксюша отмахнулась от неё и пошла в класс одна.

– Эй, спортсмен!

Я обернулся. У входа стояла Полина Морозова. Первая скрипка школы, отличница из шестого класса. Хоть она и была младше, по ней уже сохла половина пацанов, даже старшаки заглядывались. Я к ней дышал ровно – банально не мой типаж. Слишком правильная, почти святая, да и мелкая еще. Но уважал за характер.

– Чего тебе, Морозова? – спросил я, делая глубокую затяжку.

– Ты вчера Вову защитил, – она подошла ближе, поправляя шарф. – Соня мне рассказала, что ты как герой отбил его от шайки Ромы. Молодец.

– Делаете подвиг из пустяка.

– Не скажи. Рома – опасный парень.

– Опасный для пятиклашек? – фыркнул я. – Морозова, он в шестом классе. У него молоко на губах не обсохло. Ты же его одноклассница, ты должна это знать.

– Ну, у него нож есть. Да и он бешеный какой-то. Не стоит его недооценивать, Паш. Он на людей кидается, – серьезно сказала Полина. В её глазах мелькнул неподдельный страх.

– Думаю, я сам разберусь, что для меня опасно, – я щелчком отбросил окурок в сугроб. – Ладно, я побежал, а то Лилия Павловна съест.

Полина лишь покачала головой, поправляя выбившийся локон, и поспешила к дверям. Я проводил её взглядом и поплелся следом. Чувство тревоги, как зубная боль, не отпускало ни на секунду.

День тянулся как резина. Алгебра, история, труды… Я сидел как на иголках, то и дело поглядывая в окно на темнеющую кромку леса. Казалось, деревья подступают ближе к школьному забору.

После уроков я хотел сразу забрать Ксюшу, но классная задержала меня, отчитывая за пропущенную физру и курение перед входом. Минут двадцать она полоскала мне мозги. Когда я наконец вырвался на свободу, школьный двор уже опустел.

Я побежал к воротам, где мы обычно встречались. Ксюши там не было.

«Твою мать», – пронеслось в голове.

Я рванул обратно в школу, в гардероб начальных классов. Пусто. Только баба Нюра, уборщица, лениво возила грязной тряпкой по полу.

– Баб Нюр! Вы Ксюшу мою не видели? Сеньку? С первым «А»?

– Так ушла она уже, милок, – прошамкала старушка, не поднимая головы. – Уроки-то кончились полчаса как.

– С кем ушла?

– Да кто ж ее знает. Сама вроде побежала. Веселая такая, в маске своей заячьей. Прыгала, как коза.

В маске. Она все же надела эту чертову маску.

Я пулей вылетел из школы. Куда она могла пойти? Домой? Я помчался по привычному маршруту, скользя на льду и матерясь сквозь зубы. У нашего подъезда её не было. Я взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Дернул ручку. Закрыто. Дрожащими руками достал ключи, открыл дверь.