Огонь Прави

Дарья Князева

Огонь Прави

ПРОЛОГ

Огонь был везде – впереди, сзади, по бокам, языки пламени лизали небо и превращали деревья в чёрные скелеты, а она бежала по этому аду, спотыкаясь о подол платья, которое было не её, чужое, тяжёлое, расшитое золотом и серебром, волочившееся по земле и цеплявшееся за каждый корень. Волосы – длинные, прямые, светлые, совсем не такие, какие были у неё, – хлестали по лицу и застилали глаза, но она продолжала бежать, потому что должна была их остановить, обязательно должна, иначе всё рухнет, всё сгорит, всё погибнет.

Впереди, на поляне у огромного камня, покрытого древними рунами, стояли двое мужчин, и при виде их что-то внутри неё сжалось, будто сердце зажали в кулак. Один был широкоплечим, облачённым в кольчугу, с мечом в руках, чёрные волосы растрёпаны, лицо изрезано шрамами, а карие глаза горят такой яростью, что кажется, сейчас испепелят всё вокруг. Второй – полная противоположность – высокий, худой, словно тень, в чёрном плаще, рыжие волосы до плеч, бледная кожа, острые черты лица, в руке посох с вороньим пером, и смотрит он не с яростью, а с какой-то тихой, безнадёжной мольбой.

Она не знала их имён, не понимала, кто они и почему она здесь, но что-то внутри – глубоко, на уровне самой души – кричало ей: остановись, не дай им, не дай им убить друг друга, не дай им разрушить всё.

– Ты предал нас! – рычал черноволосый, занося меч над головой, и голос его был полон такой боли, что казалось, он кричит не от гнева, а от отчаяния.

– Я пытался спасти! – голос рыжего дрожал, срывался. – Ты не понимаешь! Я видел… пророчество показало… если она выберет тебя, всё погибнет! Я думал…

– К чертям пророчество! – черноволосый шагнул вперёд, меч сверкнул в отблесках огня.

Она закричала – хотела закричать, но голоса не было, будто кто-то вырвал его из горла, и вместо крика она просто протянула руки вперёд, в отчаянной попытке их остановить, и тут из её ладоней вырвалось пламя – не обычное, не красное или оранжевое, а золотое, ослепительно яркое, жаркое, как само солнце, настолько нестерпимое, что даже сквозь веки оно жгло глаза.

Оба мужчины замерли, обернулись к ней, и на лице черноволосого отразилось что-то похожее на ужас, он прошептал что-то – имя, должно быть, её имя, но она не расслышала сквозь рёв пламени. Рыжий протянул к ней руку, губы шевельнулись: не надо, но было уже поздно, слишком поздно, огонь вырвался из-под контроля, словно живое существо, жадное и голодное, и земля под ногами треснула с таким звуком, будто сам мир разламывается пополам.

Из трещины хлынула тьма – не просто темнота, а нечто осязаемое, холодное, плотное, пахнущее смертью и тленом, и поляна взорвалась одновременно светом и мраком, огнём и льдом, жизнью и смертью, всё смешалось в какой-то чудовищный вихрь, который швырял её, как щепку.

Она падала, кувыркалась в этом хаосе, видела, как оба мужчины тянутся к ней, пытаются дотянуться, спасти, но тьма поглощает их, втягивает, как трясина, видела, как рушится граница между мирами, как Явь и Навь сливаются в одно, как горит лес, горит небо, горит сама земля под ногами.

И последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в пустоту, был голос – женский, древний, холодный, безжалостный, эхом разносящийся сквозь миры: "Снова и снова, пока не искупите… снова и снова…"

Злата проснулась, задыхаясь, с криком, который застрял где-то в горле и не смог вырваться наружу, сердце колотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди и застучит прямо по тюфяку. Она лежала в темноте, под грубой овчиной, рядом сопела младшая сестра Дарёнка, над головой под потолком висели сушёные травы – мята, чабрец, зверобой, – всё было обычным, родным, и только сердце никак не могло успокоиться, а ладони дрожали.

Дом, она дома, в своей избе, в Яриловой веси, где прожила всю жизнь, и никакого огня нет, никакой катастрофы, всё в порядке, всё хорошо, это был всего лишь сон, очередной проклятый сон, который преследовал её с самого детства и не отпускал.

Она подняла руку к лицу, вытерла холодный пот со лба, пальцы всё ещё дрожали, и взгляд её упал на запястье, на рябиновый браслет – тонкую плетёную нить из высушенной рябиновой ветви, с семью красными бусинами, который она носила столько, сколько себя помнила. Браслет был тёплым, почти горячим, будто живой, пульсировал едва заметным теплом, и это тепло успокаивало, напоминало, что она не одна, что где-то есть тот, кто тоже носит такой же браслет, кто тоже чувствует эту связь.

Злата сжала браслет в кулаке, прижала к груди, закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание, вернуться в реальность, прогнать образы горящего леса и двух мужчин, которых она не знала, но почему-то боялась потерять.

А где-то далеко, на другом конце веси, в доме кузнеца, мальчик со светлыми волосами и зелёными глазами тоже проснулся от кошмара, сжимая свой рябиновый браслет и не понимая, почему ему снится огонь, смерть и чья-то отчаянная мольба о прощении.

ГЛАВА 1. РЯБИНОВАЯ КЛЯТВА

I

Двадцать два года назад, в Купальскую ночь, когда завеса между мирами становится тоньше всего и духи выходят из Нави погулять среди живых, в Яриловой веси родились двое детей, и оба появились на свет под падающими звёздами.

Ратимир-кузнец стоял на крыльце своей избы и смотрел на небо, не в силах оторвать взгляд от того, что происходило над головой, внутри кричала жена – рожала уже который час, а повитуха Ведана шептала заговоры и клала на живот роженицы горячие камни, но Ратимир не мог зайти, боялся помешать, боялся увидеть то, что не должен видеть, и просто стоял здесь, на пороге, сжимая кулаки и молясь всем богам, каких знал.

– Падают, – послышался за спиной спокойный, чуть хрипловатый голос, и Ратимир вздрогнул, обернулся.

На пороге, словно материализовавшись из воздуха, стоял Велимир – старый волхв, живший в лесу, которого побаивались все в веси, но к которому всё равно ходили за помощью, когда уж совсем припекало. Он был высоким, сухим стариком, с длинной седой бородой, заплетённой в косу, на шее висели костяные амулеты, от которых исходил слабый запах трав и чего-то ещё, чего Ратимир не мог определить.

– Что падают? – не сразу понял кузнец, всё ещё погружённый в свои мысли о жене и ребёнке.

– Звёзды, – Велимир кивнул на небо, и в его голосе не было ни удивления, ни страха, только какая-то глубокая, древняя усталость.

Ратимир поднял глаза и замер, потому что то, что он увидел, было невозможным – звёзды действительно падали, одна за другой, целыми потоками, яркими золотыми полосами прорезая ночь, словно кто-то там, наверху, разорвал завесу небес и теперь звёзды сыпались на землю, как зерно из дырявого мешка.

– Знамение, – сказал Велимир, и голос его был таким, будто он видел нечто подобное раньше и знал, что это значит. – Сегодня рождается тот, кто изменит мир.

– Мой сын? – Ратимир посмотрел на него с внезапной надеждой, смешанной со страхом, потому что изменить мир можно по-разному, и не всегда к лучшему.

Велимир промолчал, только прищурился, глядя на звёзды, и что-то промелькнуло в его глазах – знание, которым он не собирался делиться.

Из дома раздался крик младенца, сильный, яростный, полный жизни, и Ведана выглянула в дверь, лицо у неё было усталое, но довольное:

– Мальчик, Ратимир, живой, здоровый, иди к жене.

Ратимир бросился внутрь, не оглядываясь, забыв про Велимира, про звёзды, про всё на свете, кроме того, что у него родился сын. Велимир остался снаружи, один, продолжая смотреть на падающие звёзды, и губы его шевельнулись, произнося имя:

– Ратмир… защитник мира… подходящее имя, очень подходящее, если только мир захочет быть защищённым.

Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл прочь, через весь, на другой её конец, туда, где у самой реки стояла маленькая покосившаяся избушка, в которой жила молодая вдова, чей муж утонул этой зимой, когда ловил рыбу, ушёл под лёд, но ребёнка она выносила, и сейчас как раз рожала.

Когда Велимир пришёл, девочка уже родилась, лежала на руках у матери и не плакала, только смотрела огромными чёрными глазами, какими обычно не смотрят младенцы, в этих глазах было что-то древнее, знающее, и на голове у неё был пушок огненно-рыжих волос, который при свете свечи казался золотым.

– Золотая моя, – шептала мать, прижимая дочь к груди, качая её, и слёзы текли по её щекам, но это были слёзы радости, облегчения. – Злата, моя Златочка…

Велимир подошёл ближе, заглянул в лицо младенцу, и девочка посмотрела на него, прямо в глаза, долго, пристально, и Велимир вздрогнул, потому что в этом взгляде было узнавание, будто она знала его, помнила, будто это не первая их встреча.

Он достал из холщового мешка две ветки рябины – тонкие, гибкие, свежесрезанные, с семью ягодами на каждой, начал плести из них браслеты прямо здесь, в избе, под удивлённым взглядом матери, шепча что-то себе под нос, какие-то заклинания или молитвы, непонятные.

– Что это? – спросила мать настороженно, прижимая дочь к себе крепче.

– Обереги, – Велимир закончил плести первый браслет, тонкий, изящный, почти невесомый, надел его на крошечное запястье Златы, и девочка не заплакала, не дёрнулась, только продолжала смотреть на него своими странными глазами. – Для неё и для мальчика, родившегося этой ночью в нашей веси.

– Зачем? – мать не понимала, но не решалась спорить со стариком-волхвом.

Велимир не ответил сразу, только закончил плести второй браслет и спрятал его в мешок, потом посмотрел на мать, и в глазах его было что-то такое, от чего женщина невольно отвела взгляд:

– Береги её, Дана, береги, она особенная, не такая, как все, и путь у неё будет трудный, но она не одна, мальчик, родившийся в эту ночь, будет с ней, и это… это их единственный шанс.

– Шанс на что? – прошептала мать, но Велимир уже уходил, не оглядываясь.

II

Семь лет промчались быстро, как семь дней, и Злата выросла из младенца в девочку с огненно-рыжими кудрями, которые никак не хотели лежать ровно и торчали во все стороны, несмотря на все старания матери, и с чёрными глазами, в которых было что-то такое, что заставляло людей отворачиваться, избегать встречи взглядами.

Она сидела на берегу реки, плела венок из ромашек, напевала что-то себе под нос, и знала, что она не такая, как другие дети в веси, всегда знала это, с тех самых пор, как себя помнила, потому что видела то, чего не видели они – духов, тени, мёртвых.

Например, сейчас на том берегу реки сидела мавка – бледная девушка с длинными мокрыми волосами, голая, с пустыми глазами без зрачков, и улыбалась Злате беззубой улыбкой, широкой, жуткой, и Злата знала, что если подойти ближе, мавка попытается затащить её в воду, как затаскивает всех, кто подходит слишком близко к её берегу.

Она отвернулась, продолжила плести венок, пытаясь не обращать внимания, мать говорила ей с самого детства: не смотри на них, не обращай внимания, они не могут тебе навредить, если ты сама не позволишь, но это было трудно, очень трудно, когда видишь мавок, леших, домовых каждый день, когда они смотрят на тебя, тянут к тебе руки, шепчут что-то непонятное.

– Эй, рыжая! – раздался за спиной грубый мальчишеский голос, и Злата вздрогнула, обернулась.

За её спиной стояли трое мальчишек: Бран, Гостята и Милко, все старше её года на два-три, все здоровые, крепкие, и Бран, сын старосты, был заводилой, задирой, которого боялись даже взрослые, потому что отец его всегда защищал, что бы сын ни натворил.

– Чего сидишь одна, а? – ухмыльнулся Бран, подходя ближе, и в глазах его было что-то нехорошее, злое. – С духами беседуешь, навье отродье?

Злата встала, попятилась, сжимая в руке венок, который тут же развалился, ромашки посыпались на траву.

– Навья ты, – Гостята плюнул в сторону, как делают взрослые мужчины, и получилось у него не очень, слюна потекла по подбородку. – Мать моя говорит, проклятая ты, видишь мёртвых, ведьма.

– Ведьма, – кивнул Милко, самый маленький из троих, который всегда повторял за старшими.

Бран шагнул ближе, резко, быстро, схватил Злату за косу и дёрнул, больно, так что она вскрикнула и упала на колени, чуть не ударившись лбом о камень:

– Ну давай, наколдуй чего-нибудь, ведьма, – усмехнулся он, дёргая её за волосы сильнее, и Злата закричала, больше от страха, чем от боли.

– Отпусти её, – раздался чей-то голос.

Голос был негромкий, спокойный, но в нём была такая твёрдость, что мальчишки замерли и обернулись.

На дороге, в нескольких шагах от них, стоял мальчик примерно их возраста, может, чуть младше, со светлыми волосами, коротко остриженными, с зелёными глазами и широкими плечами, которые выдавали в нём сына кузнеца Ратмира, все знали его, хоть он и жил на другом конце веси и редко играл с другими детьми.

На запястье у него был рябиновый браслет, точь-в-точь такой же, как у Златы.

– Это не твоё дело, сын кузнеца, – огрызнулся Бран, но в голосе его появилась неуверенность, потому что Ратмир был сильнее, все это знали.

– Моё, – сказал Рат просто, шагая вперёд. – Отпусти её. Сейчас же.

– А если нет? – Бран попытался изобразить храбрость, но рука его уже ослабла на волосах Златы.

Ратмир не ответил, просто двинулся вперёд так быстро, резко, как учил его отец, ударил Брана кулаком в живот, не сильно, но достаточно, чтобы тот охнул, согнулся, выпустил волосы Златы и отступил, а Гостята с Милко переглянулись и побежали прочь, даже не оглянувшись.

Бран постоял ещё немного, держась за живот и шипя что-то невнятное, потом плюнул на землю и тоже побежал, крича через плечо:

– Ты ещё пожалеешь, кузнецов сын!

Ратмир смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревьями, потом повернулся к Злате и протянул руку:

– Ты цела?

Злата взяла его руку, поднялась, отряхнула подол, который весь в земле и траве был, кивнула, не в силах сказать ни слова, потому что горло перехватило от неожиданной благодарности и облегчения:

– Спасибо, – наконец выдавила она.

– Не за что, – Ратмир пожал плечами, будто прогнать троих задир было самым обычным делом. – Они дураки, не обращай внимания.

Они стояли, молчали, и Злата вдруг заметила, что на его запястье браслет, точно такой же, как у неё, и сердце её ёкнуло от неожиданности:

– У тебя… такой же…

Рат поднял руку, посмотрел на браслет, будто впервые его увидел:

– Да, Велимир дал, когда я маленький был, сказал носить не снимая, сказал, что это важно. – Он помолчал, посмотрел на Злату. – У тебя давно?

– С рождения, – Злата подняла свою руку, показала свой браслет. – Мать говорит, Велимир принёс его в ту ночь, когда звёзды падали, и я родилась, надел на меня и сказал беречь.

Рат нахмурился, что-то соображая:

– И я в ту же ночь родился, мать рассказывала, что звёзды падали, и Велимир приходил…

Они переглянулись, и в этом взгляде было понимание, что между ними есть что-то, какая-то связь, которую они не выбирали, но которая существует.

– Может, пойдём к Велимиру? – предложил Рат после паузы. – Спросим, зачем он это сделал, зачем дал нам эти браслеты?

Злата кивнула, и они пошли вместе, через лес, к избе старого волхва, не зная ещё, что этот разговор изменит всю их жизнь.

III

Велимир жил в лесу, в старой избе у родника, который, говорили, никогда не замерзал даже в самые лютые морозы и вода в нём была целебной, хотя мало кто решался ходить туда за водой, потому что боялись старого волхва. Когда дети пришли, он сидел на пороге и чинил рыболовную сеть, длинные костлявые пальцы ловко перебирали узлы, а седая борода свисала почти до колен.

– А, – сказал он, даже не поднимая глаз, будто знал, что они придут, будто ждал их. – Пришли наконец.

– Откуда вы знали? – удивилась Злата, останавливаясь в нескольких шагах от него, не решаясь подойти ближе.

– Видел, – Велимир кивнул на их запястья, где висели браслеты. – Они потеплели, когда вы встретились сегодня, верно? Почувствовали друг друга?

Дети переглянулись, и Злата вдруг осознала, что да, действительно, браслет потеплел, когда Ратмир подошёл к ней на берегу, она просто не обратила внимания тогда, слишком испугана была.

– Откуда вы… – начал Рат, но Велимир перебил его, наконец подняв глаза:

– Я их сплёл, из одной рябины, той самой, что растёт в глубине леса, старше меня раз в десять, а может, и больше. Семь бусин на каждом браслете – семь лет, что вы росли порознь, не зная друг друга. Теперь встретились, и теперь начнётся то, для чего вы были рождены.

– Что начнётся? – прошептала Злата, и страх закрался в её сердце, потому что в словах Велимира было что-то пророческое, тяжёлое.

Велимир не ответил сразу, только указал на пень рядом с собой:

– Садитесь, детки, долго рассказывать, а время у нас не бесконечное, впрочем, никогда оно не бесконечное…

Они сели, прижавшись друг к другу, потому что было немного страшно, и Велимир подбросил в костёр несколько веток, огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо, изборождённое морщинами, похожими на руны.

– Сначала научу вас агмам, – Велимир достал из мешка связку сушёных трав, положил перед собой. – Это слова силы, которыми пользовались волхвы с тех времён, когда боги ещё ходили по земле.

– Слова силы? – переспросила Злата, наклоняясь ближе.

– Не просто слова, – Велимир покачал головой. – Вибрации, звуки, которые меняют течение энергии. Когда произносишь агму правильно, она открывает то, что закрыто, лечит то, что больно, защищает то, что под угрозой. – Он посмотрел на них серьёзно. – Но злоупотреблять нельзя. Агмы слишком сильны, если использовать их слишком часто – перестанут работать, обидятся на тебя.

Он показал им первую агму – ЗАРГУ, для восстановления сил после болезни или ранения, учил произносить её низко, гортанно, семьдесят семь раз подряд, пока не почувствуешь тепло в груди.

– Вы Видящие, – сказал он просто, как будто это объясняло всё. – Оба. Злата – сильнее, она видит Навь так же ясно, как Явь, может различить каждого духа, каждую тень. Ратмир не так явно, но тоже видишь, верно, мальчик? Тени, очертания, чувствуешь, когда кто-то невидимый рядом?

Рат кивнул, глотнул:

– Да, я… я всегда чувствовал, что рядом кто-то есть, хотя никого не вижу, но ощущение такое, будто за спиной дышат.

– Видящие редки, – продолжил Велимир, глядя в огонь, словно читая там какую-то историю. – Один на тысячу рождается с таким даром, а то и реже. А двое, рождённые в одну ночь, да ещё в Купальскую, когда завеса тоньше всего, – это один на сто тысяч, может, на миллион. Вы особенные, дети, очень особенные, и это одновременно дар и проклятие.

– Что значит "Видящие"? – спросила Злата тихо, прижимаясь к Ратмиру, который сидел рядом неподвижно.

– Вы видите то, чего не видят другие, – Велимир взял палку и начал чертить на земле. – Духов, мёртвых, Навь. Но чтобы понять, что это значит, нужно понять, как устроен мир, а большинство людей этого не знают, живут в счастливом неведении.

Он нарисовал три круга, один над другим, и Злата смотрела, затаив дыхание.

– Мир не один, детки, их три, и они существуют одновременно, наложены друг на друга, как три слоя ткани, но большинство видит только один слой. – Он ткнул палкой в верхний круг. – Верхний – это Правь, мир богов, мир законов и порядка. Оттуда идут все правила, по которым живёт мир: кому родиться, кому умереть, что есть добро, что зло, где заканчивается свет и начинается тьма. Там обитают Сварог, Макошь, Перун, Лада, Велес и другие боги, имена которых люди забыли. Туда смертным пути нет, пока живы, только после смерти, если душа достойна, может подняться в Правь и обрести покой.

Он ткнул в средний круг, самый большой.

– Средний – это Явь, мир живых, мир, который вы видите вокруг себя: деревья, реки, горы, люди, звери, птицы. Здесь время идёт вперёд, от рождения к смерти, здесь всё подчиняется природе, законам Прави. Это ваш мир, мир, в котором вы родились и в котором должны жить.

Он ткнул в нижний круг, и голос его стал тише, осторожнее.

– Нижний – это Навь, мир мёртвых, мир духов и теней. Там обитают души умерших, которые не смогли подняться в Правь, там живут мавки, лешие, домовые, навии, упыри, всякая нечисть. Навь существует рядом с Явью, как тень рядом с человеком, всегда рядом, но обычные люди её не видят, не чувствуют, для них это просто темнота за окном, просто холод в спину, просто дурной сон. Но вы, Видящие, вы видите Навь так же ясно, как Явь, и это делает вас одновременно сильными и уязвимыми.

Злата и Рат молчали, переваривая услышанное, и Велимир продолжил, проведя линию между кругами Яви и Нави:

– Между Явью и Навью есть граница, невидимая, но очень важная, она держит миры раздельно, не даёт мёртвым проникнуть к живым, а живым – заблудиться среди мёртвых. Эту границу нельзя рушить, никогда, ни при каких обстоятельствах, потому что если граница падёт, мёртвые хлынут в мир живых, начнётся хаос, смерть, разрушение, и ничто не сможет это остановить.

– А Правь? – спросил Рат, показывая на верхний круг. – Там тоже есть граница?

– Да, но в Правь не войти, пока жив, – Велимир покачал головой. – Это закон, нерушимый. Только после смерти душа может подняться туда, если заслужила, если прожила достойную жизнь. – Он посмотрел на детей серьёзно, тяжело. – Запомните: три мира должны быть разделены всегда. Это основной закон мироздания, и нарушение его приведёт к катастрофе.

– А мы зачем? – спросила Злата, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия чего-то важного. – Зачем нам видеть Навь, зачем нам этот дар?

Велимир помолчал долго, глядя в огонь, будто решая, сколько правды можно сказать детям, а сколько лучше утаить до времени, потом вздохнул:

– Чтобы охранять границу, детки. Видящие – это стражи, часовые на границе между мирами. Вы чувствуете, когда граница слабеет, когда духи пытаются прорваться, когда мёртвые становятся слишком активными. Вы видите то, чего не видят другие, и можете предупредить, защитить, закрыть бреши. Вот зачем вам этот дар, хотя иногда он будет казаться проклятием.

– А браслеты? – Рат поднял запястье, показывая рябиновый браслет. – Зачем вы связали нас, зачем нам эти браслеты?

Велимир снова помолчал, и в этом молчании было что-то тяжёлое, болезненное:

– Чтобы вы не были одни, мальчик. Видящие часто сходят с ума от того, что видят, от того, что не могут ни с кем поделиться, потому что другие не понимают, смеются, боятся. Одинокий Видящий либо сходит с ума, либо кончает с собой, либо становится чудовищем. Но если вас двое, если вы чувствуете друг друга, поддерживаете, защищаете – тогда есть шанс сохранить рассудок, сохранить человечность. Браслеты связывают вас, вы чувствуете друг друга на расстоянии, знаете, жив ли второй, в опасности ли, и это… это может спасти вам жизнь когда-нибудь.

Злата сжала свой браслет, и он тут же потеплел, откликнулся, и она почувствовала что-то странное, будто невидимая нить протянулась от неё к Ратмиру, связала их сердца.

– А если снять? – прошептала она, боясь услышать ответ.

– Не снимайте, – сказал Велимир жёстко, резко, и в голосе его прозвучал страх, настоящий, неподдельный. – Никогда, слышите? Пока живы, не снимайте эти браслеты, что бы ни случилось.

Дети переглянулись, испугавшись его тона.

– Почему? – спросил Рат тихо. – Что случится, если мы снимем?

Велимир не ответил сразу, только посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом, в котором читались и страх, и вина, и какая-то древняя боль:

– Потому что однажды, триста лет назад, трое Видящих разорвали границу между Явью и Навью, и тысячи людей погибли за одну ночь, и мир чуть не рухнул, и только боги смогли восстановить границу, заплатив за это страшную цену. – Он помолчал. – Я не хочу, чтобы это повторилось, не хочу, чтобы вы повторили их ошибку, потому что… потому что мир может не выдержать второй катастрофы.

– Когда это было? – прошептала Злата, и голос её дрожал. – Триста лет назад… кто это был?

– Трое, – Велимир отвернулся, глядя в темноту леса. – Двое мужчин и одна женщина, все Видящие, все связанные друг с другом, и они… они не смогли сделать правильный выбор, и всё рухнуло.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен:

– Идите домой, дети, уже поздно, и родители будут волноваться. И помните: не снимайте браслеты, берегите друг друга, и всё будет хорошо, может быть, всё будет хорошо на этот раз.

Злата хотела спросить ещё что-то, но Велимир уже ушёл в избу, закрыв за собой дверь, и они остались одни у костра, который медленно догорал.

IV

Они шли обратно через лес молча, держась за руки, потому что стало страшно в темноте, когда знаешь, что Навь рядом, что мёртвые ходят среди деревьев и смотрят на тебя пустыми глазами. Рат первым нарушил тишину, когда они вышли на дорогу: