Золото Агидели

«Они реагируют на твоё настроение, – пояснил Рустам, стоя в дверях. – Если ты зол – станут красными и будут жужжать громче. Если грустишь – синими и зазвучат минорно. Попробуй!»

Азат осторожно ступил в комнату. Ноты замерли, затем несколько зелёных и золотистых потянулись к нему, издавая тёплый, мажорный звук.

«Видишь? Они чувствуют твой трепет. Это хорошо. Спи сладко, новичок. Завтра начнётся самое интересное».

Рустам скрылся. Азат опустил рюкзак, вынул гитару. Трещина на деке слабо светилась в полумраке. Плавающие ноты тут же слетелись к инструменту, окружая его сияющим ореолом. Они пели тихую, нежную гармонию. Азат прилёг на пуф, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. Впервые за много лет он чувствовал себя не на чужой, а на особенной территории. Это было его место.

Стук в дверь был чётким, как барабанная дробь. Азат открыл. На пороге стояла Лейла с небольшим свёртком в руках.

«Я твой сосед. Комната напротив».

«Я думал, комнаты индивидуальные?»

«Обычно да. Но для тебя сделали исключение. Ты – переменная. За тобой нужно наблюдение». В её голосе не было угрозы, только констатация факта. Она протянула свёрток. «Дар Дома. Прими».

В свёртке оказался небольшой инструмент, похожий на двухструнную скрипку с длинной шеей – кобыз. Его корпус был выточен из тёмного дерева, а струны отливали серебром.

«Я не умею играть», – признался Азат.

«Это не для игры. Это для слушания. Положи его рядом с гитарой. Они будут общаться. А ты – учись слушать их диалог». Она повернулась уходить, затем остановилась. «И, Азат-Ай… Добро пожаловать домой».

После её ухода он положил кобыз рядом с гитарой. Сначала ничего не произошло. Затем гитара издала тихий, вопросительный гул. Кобыз ответил вибрацией своих струн. Звук был таким чистым, что в воздухе запахло свежестью, как перед дождём. За окном, в безоблачном небе, появилась маленькая пушистая тучка. Азат засмеялся тихо, счастливо. Магия была не в заклинаниях. Она была в звуке. И она была здесь.

На следующий день Рустам вызвался провести его в библиотеку. Она занимала целое крыло Академии и была не просто хранилищем книг, а живым существом. Книги не стояли на полках – они росли на них, как плоды на ветвях огромных древних деревьев, стволы которых были вмурованы в стены. Одни книги шелестели страницами, другие тихо напевали себе под нос, третьи светились изнутри.

«Самое главное правило, – Рустам приложил палец к губам, – тишина. Вернее, не тишина, а отсутствие чужой речи. Книги здесь живые. Они общаются друг с другом. Если ты начнёшь читать вслух, ты ворвёшься в их диалог. И они… обидятся».

«А что будет, если они обидятся?»

«Они начнут кричать. Все сразу. Представь хор из тысячи голосов, выкрикивающих самые страшные тайны, которые они прочли в душах посетителей. Однажды один студент попробовал. Его нашли через три дня в кататоническом ступе. Он до сих пор шепчет отрывки из любовных писем древней королевы к её конюху».

Азат кивнул, впечатлённый. Он подошёл к одной из «ветвей». Книга с кожаным переплётом, испещрённым нотными знаками, слегка покачивалась. Он мысленно потянулся к ней. Книга дрогнула и сама соскользнула с полки в его руки. Она была тёплой и тяжёлой.

«Начни с «Основ резонансной магии», – посоветовал Рустам. – Она скучная, но добрая. Не закричит».

Азат открыл книгу. Буквы не лежали на странице – они парили над ней, складываясь в слова только тогда, когда его взгляд останавливался на строчке. И он слышал. Не голос, а именно звучание каждого слова. Книга не говорила с ним – она пела своё содержание тихой, мелодичной трелью. Он прочёл первую фразу: «Магия начинается не с жеста, а с тишины между двумя звуками». И понял, что влюбляется. В это место. В эту странность. В эту музыку, ставшую жизнью.

Аудитория для первого урока представляла собой круглый амфитеатр без крыши, под открытым небом. Преподаватель, представившийся Профессором Каримом, был сухоньким старичком с роскошными седыми усами и глазами, похожими на два чёрных бусины. Он не носил мантии, только простой жилет с десятками карманов, из которых торчали камертоны, дудочки и другие странные инструменты.

«Встаньте, – скомандовал он, не повышая голоса. – Вытяните руки перед собой. Ладони раскрыты. И… слушайте тишину».

Азат повиновался. Сначала он слышал только шёпот ветра, щебет невидимых птиц, собственное дыхание. Потом, сквозь этот фон, начал проступать другой звук. Едва уловимый, низкий гул, исходящий от самой земли, от камней под ногами, от воздуха вокруг. Это был звук жизни этого места.

«Хорошо, – сказал Карим. – Теперь вы слышите фоновый резонанс. Это и есть сырьё для нашей работы. Маг звука не создаёт волну из ничего. Он находит уже существующую и… изменяет её гармонику».

Он достал из кармана обычный камертон, ударил по нему. Звук «ля» разнёсся по амфитеатру.

«Эта нота, в её чистом виде, – исцеляет. Посмотрите».

Профессор подозвал к себе Рустама, быстрым движением сделав небольшой порез на его пальце перочинным ножиком. Затем снова ударил по камертону и поднёс его к ранке. Звук стал гуще, насыщеннее. Кровь перестала течь, края пореза начали сближаться, и через минуту на пальце остался лишь розовый след.

В аудитории выдохнули от восторга.

«А теперь, – профессор достал другой камертон, чуть большего размера. – Та же нота «до», но поданная с определённой вибрацией…»

Он ударил. Звук был резким, неприятным. Профессор направил камертон на стоявший на столе стеклянный кубок. Стекло задрожало, завизжало и разлетелось на тысячи осколков с мелодичным, но зловещим звоном.

«Звук не бывает добрым или злым. Он бывает уместным или нет. Ваша задача – научиться слышать мир, а затем вести с ним диалог на его языке. Кто попробует?»

Азат посмотрел на свои руки. Он чувствовал тот самый фоновый гул в кончиках пальцев. Он не стал ждать. Поднял руку.

«Хорошо, Азат-Ай. Подойди. Возьми гитару».

Азат взял свой инструмент. Он был тяжёлым и тёплым.

«Не играй. Просто прикоснись к струне. Одной. И попробуй услышать её тишину. Потом наполни эту тишину намерением. Самым простым. Например, желанием, чтобы этот опавший лист, – профессор указал на сухой кленовый лист, лежащий на полу, – поднялся».

Азат коснулся первой струны. Закрыл глаза. Оттолкнул мысли о том, что у него не получится. Он просто слушал. Сначала – гул своего страха. Потом – гул аудитории. Потом – тишину струны. И в этой тишине он представил лист. Не его движение, а сам звук этого движения. Шуршание, лёгкое, как шёпот.

Он не дёрнул струну. Он позволил намерению вибрировать в пальце, прижатом к металлу.

Струна зазвучала сама. Тихим, высоким, чистым звуком. Лист на полу дрогнул. Приподнялся на ребро. И, подхваченный внезапным завихрением воздуха (или звука?), взлетел, совершил один изящный виток и упал обратно к его ногам.

В аудитории воцарилась тишина. Потом раздались аплодисменты.

Профессор Карим прищурился, его бусинки-глаза сверкнули.

«Интересно. Очень интересно. Ты не играл. Ты позволил сыграть. Это редкость, новичок. Очень редкий дар. И очень опасный». Он кивнул. «Урок окончен. Азат-Ай, останься».

Когда все разошлись, профессор подошёл ближе.

«Твой инструмент. Он не простой, да?»

«Я нашёл его на чердаке».

«Он нашёл тебя. Трещина на деке… она от удара?»

«Я не знаю».

«Знаю я. Это шрам. От последнего удара, который нанёс его предыдущий хозяин, пытаясь заставить его молчать. Он сопротивлялся. И сломался. Но не смолк. Будь осторожен, Азат-Ай. Ты носишь в руках не просто гитару. Ты носишь раненое сердце. И сердца, как известно, любят мстить за причинённую боль».

С этими словами профессор развернулся и ушёл, оставив Азата наедине с тихим гулом его инструмента и страшной догадкой, которая только что родилась где-то в глубине.

Сон пришёл не как череда образов, а как звуковая волна. Азат погружался в него, и мир вокруг растворялся, превращаясь в чистую, полифоническую темноту. Из этой темноты родилась мелодия. Колыбельная. Та самая, обрывки которой преследовали его с детства, но теперь она звучала целиком.

Женский голос, тёплый и густой, как мёд, пел на башкирском языке слова, которые он не понимал, но чувствовал всем нутром. Голос обволакивал, укачивал, защищал. Сквозь музыку проступали образы: деревянный дом, печь, полыхающая оранжевым светом, тени на стене, пляшущие в такт песне. И руки. Нежные, сильные руки, качающие люльку. Его люльку.

Азат попытался увидеть лицо. Но вместо него в сновидении возникло сияние, мягкое, золотистое, как свет через лепестки подсолнуха. И чувство. Всепоглощающее чувство любви и… скорби. Глубокой, пронзительной скорби, вплетённой в самую сердцевину колыбельной.

Песня приблизилась к кульминации, и вдруг – резкий, диссонирующий аккорд. Звук треска, падения. Крик. Не крик ужаса, а крик-заклинание, одно-единственное слово, брошенное в ночь: «ЖИВИ!»

Азат проснулся с этим словом на губах. Его щёки были мокрыми от слёз. В комнате плавающие ноты светились тусклым синим светом, издавая тихое, сочувственное гудение. Гитара, стоявшая у изголовья, вибрировала едва заметно, словно её древесина ещё хранила эхо того крика.

Он сел, обхватив голову руками. Это была не просто память. Это была правда, вернувшаяся к нему через песню. Его мать пела ему. А потом что-то случилось. Что-то, из-за чего она крикнула «живи» и… исчезла. Он был уверен, что исчезла.

«Ты слышал её», – сказал голос в дверном проёме.

Азат вздрогнул. В дверях стояла Лейла, одетая в простую ночную рубашку, её лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора.

«Как ты…»

«Твоя нота боли разбудила половину этажа. Ноты в моей комнате завыли, как от ветра». Она вошла, села на соседний пуф. «Ты вспомнил. Это хорошо. И плохо».

«Кто она была?» – голос Азата сорвался на шёпот.

«Жрица. Последняя хранительница песни Агидели. Её звали Айгуль. Свободный цветок». Лейла смотрела не на него, а в пустоту. «Она спрятала тебя, отдав тебе свою силу – ту самую колыбельную. Она вплела её в твою душу. А сама ушла, чтобы отвести погоню».

«Погоню? Кто гнался за ней?»

Лейла медленно перевела на него взгляд. «Те, кто хочет, чтобы золото Агидели молчало навеки. Или звучало только для них. Спи, Азат-Ай. Завтра тебе понадобятся силы. Сны – это не бегство. Это первое испытание на пути к правде».

Она ушла, оставив его наедине с гулом в ушах и новым именем в сердце. Айгуль. Мать.

На следующий день он отправился в библиотеку с одной целью. Он почти бежал по бесконечным коридорам, пока не нашёл Рустама, который что-то тихо напевал, поливая светящийся гриб, росший вместо цветка в кадке.

«Запрещённый раздел. Где он?»

Рустам вздрогнул, чуть не уронив лейку. «Эй, спокойно! Какой запрещённый раздел?»

«Тот, где хранят книги о… о том, что нельзя знать. О Золоте Агидели».

Лицо Рустама стало серьёзным. Он огляделся и отвёл Азата в сторону, за гигантский ствол книжного дерева.

«Слушай, новичок. Запрещённый раздел – это не шутки. Туда не пускают не только первокурсников. Туда не пускают почти никого. Книги там… они не просто кричат. Они могут сойти с полок и пойти за тобой. В прямом смысле».

«Мне всё равно. Я должен знать».

Рустам вздохнул. «Ладно. Я покажу, где вход. Но я не пойду с тобой. У меня аллергия на пожирающие разум трактаты». Он достал из кармана кусочек мела и нарисовал на полу схему. «Спускаешься в архив старых партитур. Там, где стена с гобеленом «Танец ветров». За гобеленом – дверь. Она запечатана воском и тишиной. Но если ты действительно Ключ… может, она тебя и пропустит».

Азат поблагодарил его и уже было собрался уходить, когда Рустам схватил его за рукав.

«И, Азат… если книга попытается заговорить с тобой голосом твоей матери – не верь. Это не она. Это библиотека. Она умеет принимать облик самых дорогих тебе воспоминаний, чтобы выудить твои секреты».

Спуск в архив был долгим. Воздух становился гуще, холоднее и тише. Тишина здесь была не отсутствием звука, а активной, давящей субстанцией. Светились только редкие кристаллы в стенах, отбрасывая длинные тени. Гобелен «Танец ветров» был огромным, потрёпанным временем. На нём были вытканы фигуры людей и духов, замерших в середине движения, а их одежды, развевающиеся на невидимом ветру, были сделаны из настоящих серебряных нитей.

Азат задержал дыхание и отодвинул гобелен. За ним была стена. Гладкая, каменная. Никакой двери. Разочарование ударило по нему. Но тут его ладонь, та самая, со светящимся пятном от капли воды, коснулась камня. Пятно вспыхнуло. Камень под пальцами стал прозрачным, как вода, и он увидел за ним узкий проход и железную дверь, покрытую слоями чёрного воска, испещрённого рунами.

Он прошёл сквозь камень. Ощущение было странным – будто тело на миг превратилось в звук, просочившийся сквозь препятствие. Он оказался перед дверью. На воске отпечатана всё та же печать – три пика и река. Без раздумий он приложил к ней свою светящуюся ладонь.

Воск затрещал и поплыл, словно от тепла. Руны вспыхнули и погасли. Дверь со скрипом отворилась внутрь.

Запрещённый раздел был крошечным. Всего одна комната. И в ней не было полок. Посредине на каменном постаменте лежала одна-единственная книга. Толстый фолиант в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, стянутый железными застёжками. На обложке тиснённая золотом надпись на том же древнем языке, но он понял её: «Золото Агидели. Кодекс падших».

Он подошёл. Книга не шевелилась, не пела. Она просто была. Источник той самой гнетущей тишины. Азат протянул руку, чтобы коснуться застёжек.

«Не делай этого», – прозвучал голос у него за спиной.

Азат обернулся так резко, что едва не потерял равновесие. В проёме двери стоял старик. Очень старый. Его кожа напоминала пергамент, испещрённый миллионами морщин, а длинная седая борода спускалась до самого пола. Но больше всего поражали глаза. Они были огромными, серебристо-белыми, без зрачков, и светились мягким, лунным светом, заливая маленькую комнату призрачным сиянием.

«Я – Хранитель Тишины, – сказал старик. Голос его был сухим, как шелест опавших листьев, но полным невероятной власти. – Меня зовут Урал-батыр, но это имя уже давно забыло себя. Ты вошёл туда, куда нельзя».

«Меня пропустила дверь».

«Дверь пропускает не тех, кому можно, а тех, кому нужно. Или тех, кого ведёт к погибели жажда знаний». Старик медленно вошёл в комнату. Его взгляд упал на книгу. «Кодекс Падших. История о том, как величайший дар стал величайшим проклятием. Ты хочешь это прочесть?»

«Я хочу знать правду. О золоте. О моей матери».

«Правда, – старик усмехнулся, и его лицо стало похоже на высохшее русло реки. – Правда редко бывает целой. Она – как разбитое зеркало. Каждый осколок показывает свою часть истории, искажая общую картину. Эта книга – один такой осколок. Очень острый».

«Я всё равно хочу».

«Тогда слушай не ушами, а тем, что у тебя звенит внутри». Старик махнул рукой. Застёжки на книге сами расстегнулись с тихим щелчком. Обложка приоткрылась. Но страницы были пусты.

«Где… текст?»

«Текст там, где тишина становится невыносимой. Прикоснись к странице».

Азат колебался секунду, затем положил ладонь на желтоватый пергамент.

Боль. Не физическая. Волна отчаяния, гнева, предательства такой силы, что он закричал без звука. Образы пронеслись перед его внутренним взором.

Великолепный зал. Семь магов в серебряных мантиях стоят вокруг чаши, из которой льётся золотой свет. Они поют, и их голоса сливаются в одну могущественную ноту. Это золото – не металл. Это сгусток первозвука, сердце мира, источник всей магии. Агидель – дух этого сердца, женщина из света, наблюдает с улыбкой.

Потом. Другие лица. Жадность в глазах. Шёпот: «Почему она решает, кому давать силу? Почему мы должны слушать?»

Заговор. Обман. Маги нападают на Агидель, пытаясь запечатать её волю в золоте. Битва не силой, а звуком. Диссонанс против гармонии. Крик Агидель, от которого трескаются стены. Она проигрывает. Её заточают в самом сердце золота, превращая в вечный источник силы, лишённый воли.

И последний образ: одна из магов, женщина с лицом, похожим на его собственное, срывает со стены арфу – инструмент Агидели – и бежит, прижимая к груди свёрток. Младенца. Её глаза полны слёз и решимости.

Книга сама захлопнулась, отбросив его руку. Азат упал на колени, давясь сухими рыданиями. Теперь он знал. Золото Агидели – это тюрьма. А его мать… его мать была одной из тех семи. Той, что предала своих, чтобы спасти инструмент и его, ребёнка, рождённого под знаком свободного звука.

Старик смотрел на него с бесконечной печалью в лунных глазах.

«Теперь ты знаешь осколок. Ты – сын предательницы. И наследник арфы. Они будут охотиться за тобой, Азат-Ай. Не только тени извне. Те, кто здесь, в Академии. Те, кто считает, что твоя мать обрекла мир на медленное угасание, забрав ключ к полной силе золота».

«Что мне делать?» – прошептал Азат.

«Для начала – жить. Учиться. Искать другие осколки правды. И помни: книга лжёт, говоря, что она «Кодекс Падших». Падшими были не те, кто запечатал Агидель. Падшими стали те, кто решил, что имеют право владеть музыкой мира. Иди. И никогда не возвращайся сюда без крайней нужды. Эта комната пожирает надежду».

Азат выскользнул из запретного раздела. Дверь закрылась за ним, и воск снова запечатал её. Он стоял, прислонившись к холодной стене архива, чувствуя, как его мир, только-только обретший почву, снова рушится в пропасть. Он был не просто сиротой. Он был сыном предательницы. И ключом к чему-то такому, что породило величайшее преступление в истории магии.

Он брёл по коридорам Академии без цели, пытаясь прийти в себя. В одном из переходов, где стены были украшены портретами бывших ректоров и великих магов, его взгляд упал на одну картину. Она висела немного в стороне, в тени. На ней был изображён не человек, а сцена битвы. На фоне пылающих гор сражались две фигуры: одна в чёрной мантии, с посохом, извергающим волны тьмы, другая – в светлых одеждах, с гитарой в руках, из которой лился ослепительный свет.

Азат замер. Фигура со светом имела его черты. Точнее, черты того, кем он мог бы стать через несколько лет. Решительное лицо, горящие глаза, поза победителя. А его противник… тень под капюшоном. Та самая тень из зеркала в поезде.

Он подошёл ближе, чтобы разглядеть детали. И картина изменилась. Фигура в светлом повернула голову и посмотрела на него. Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. А тень за спиной стала ближе, чёрнее, угрожающее.

Азат отшатнулся. Картина снова замерла в статичном изображении, но ощущение, что он только что заглянул в собственное будущее, не отпускало. Это было пророчество? Или предупреждение?

«Жутковатая штука, да?» – раздался голос. К нему подошёл Рустам, жующий яблоко. – «Эта картина появилась лет пятьдесят назад. Сама. Никто не знает, кто её написал. Она меняется в зависимости от того, кто на неё смотрит. Некоторые видят себя побеждающими, некоторые – проигрывающими. А некоторые, – он хитро прищурился, – видят своего двойника. Что ты увидел, новичок?»

«Я… не уверен», – солгал Азат.

«Ну ладно, храни секреты. Идём лучше. Скоро «Урок тишины», а на него опаздывать нельзя. Профессор Нурзида терпеть не может шума, даже от опозданий».

Урок тишины проходил в полной, абсолютной тишине. Профессор Нурзида, худая женщина с лицом птицы, учила их не заглушать внешний шум, а слушать внутренний – ритм сердца, ток крови, шёпот мыслей. Азат с трудом сосредотачивался. Образы из Кодекса, лицо с картины – всё кружилось в голове.

После ужина, когда он вернулся в свою комнату, то сразу почувствовал неладное. Плавающие ноты висели неподвижно, светясь тусклым, тревожным фиолетовым светом. За окном было абсолютно чёрное небо. Ни луны, ни звёзд, ни даже привычного свечения облаков. Тьма была плотной, живой, словно её вылили из чаши.

Вдруг, со всех концов Академии, издалека и близко, раздался звук. Одна и та же нота – низкая, гудящая «си-бемоль». Она исходила отовсюду: из инструментов в классах, из поющих камней в стенах, даже из чашек в столовой. Все предметы, способные резонировать, издавали этот одинокий, тоскующий звук.

Ночь без звёзд. Всеобщий звук скорби.

Азат подбежал к окну. Внизу, во дворе, он увидел фигуры в чёрных мантиях. Они двигались бесшумно, как тени, и шли к центральной башне. Их было семеро. Стражей? Или тех, кто пришёл за ним?

Гитара в углу комнаты издала тихий, предостерегающий звон. Лейла распахнула дверь своей комнаты. Её лицо было бледным.

«Не выходи, – сказала она. – Что бы ни случилось. Не выходи и не смотри на них. Это Ночной Хор. Они приходят, когда в Академии пробуждается древняя боль. Они пришли из-за тебя, Азат-Ай. Из-за того, что ты потревожил память книги».

«Что они будут делать?»

«Петь. Петь ту самую ноту, пока боль не уснёт снова. Или пока её источник… не будет устранён». Она посмотрела на него тяжёлым взглядом. «Твоё присутствие здесь – это землетрясение для нашего мира. И землетрясения редко проходят без жертв».

Она закрыла дверь. Азат остался один в комнате, под гул всеобщей ноты «си-бемоль», чувствуя, как тьма за окном сгущается, приближается, и в ней начинают проступать очертания чего-то огромного, древнего и бесконечно печального. Он был ключом. И, кажется, только что повернул его в первой скважине. И что-то на другом конце двери начало медленно, неумолимо просыпаться.

Утро после Ночи без звёзд было тревожным и тихим. Нота «си-бемоль» отзвучала, но в воздухе висело её эхо, давящее и грустное. Все ученики шли на занятия с потупленными взглядами, перешёптываясь. О Ночном Хоре не говорили вслух, но все его чувствовали.

Азата вызвали в кабинет ректора. Айсылу сидела за столом из светящегося дерева, её лицо было непроницаемым.

«Ты проник в Запретный раздел», – заявила она без предисловий.

Азат почувствовал, как холодеет кровь. Он кивнул, не видя смысла отрицать.

«Инициатива похвальна. Глупость – непростительна. Ты разбудил эхо, которое спало сто лет. Ночной Хор – лишь первые ласточки. Чтобы я могла тебя защитить, мне нужна твоя официальная родословная. Магическая кровь оставляет след. Мы проведём тест».

Она достала из ящика стола лист пергамента, странного желтовато-серебристого цвета, и тонкий серебряный стилет.

«Капля крови на центр листа. Не бойся, это не больно».

Азат протянул руку. Стилет блеснул, и на подушечке пальца выступила алая капля. Он уронил её на пергамент.

Кровь не растекалась. Она впиталась, и от неё во все стороны побежали тонкие, извилистые линии, словно корни или ветви. Они складывались в сложное древо, наполняясь цветом – золотым, серебряным, медным. Имена вспыхивали на пересечениях линий на древнем языке, но Азат инстинктивно понимал их: «Беркут-Сэсэн, певец ветров», «Жанбике, вызывательница дождя», «Мурадым, укротитель эха».

Древо росло, поднимаясь к верхнему краю пергамента. И там, на самой вершине, появилось одно имя, написанное не золотом или серебром, а густой, чёрной, словно сажа, краской: «Айгуль, Последняя Жрица». От её имени шла ветвь вниз, к его собственному, светящемуся мягким белым светом – «Азат-Ай, Свободный Свет».

Айсылу внимательно смотрела на пергамент. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы слегка сжали край стола.

«Всё как и предполагалось. Прямая наследница. Но есть одна ветвь…» Она указала на боковую линию, отходившую от имени одного из предков. Она была тонкой, прерывистой и заканчивалась не именем, а символом – перечёркнутым посохом. «Вот. Маг-предатель. Карангы-Сэсэн. Тот, кто триста лет назад попытался расколоть Золото Агидели, чтобы забрать силу себе. Его кровь течёт и в тебе, Азат-Ай. Кровь предательства и жажды власти».

Азат смотрел на чёрный символ. Он чувствовал пустоту в желудке. Не только мать-предательница. Весь его род был отмечен этим клеймом.

«Что это значит?»

«Это значит, что в тебе есть потенциал как для великого света, так и для великой тьмы. Те, кто боятся, будут видеть в тебе угрозу. Те, кто надеются – спасителя. Твоя задача – не стать ни тем, ни другим. Твоя задача – стать собой. А это сложнее всего». Она свернула пергамент. «Этот тест останется между нами. Но знай, совет магов уже в курсе твоего происхождения. Будь готов к последствиям».

После разговора с ректором Азат не пошёл на занятия. Он забрался на самую высокую смотровую площадку башни Акбузата, откуда открывался вид на весь парящий город и тёмное пятно в небе на месте исчезнувших звёзд. Он держал гитару на коленях, водил пальцами по трещине.

«Кто ты?» – прошептал он. – «Чьё сердце я ношу с собой?»

Гитара, как всегда, ответила тихой вибрацией. Но сегодня в ней был оттенок… печали. Азат закрыл глаза, попытался не думать, а слушать инструмент, как учил профессор Карим. Он оттолкнул собственные мысли, страхи, вопросы и сосредоточился на ощущениях в пальцах.