10 табуреток

Работал Леонид Кузьмич в большом производственном объединении на Севере, и не абы кем, а главным инженером. Не халам-балам, знаете ли. Второй человек на таком мощном производстве. Характер имел прескверный. Был грубым и невоспитанным, хотя, само собой разумеется, окончил высшее учебное заведение. Мало того, даже осилил промышленную академию. Из-за гадкого характера Леонида Кузьмича никогда не поставили бы на такую высокую должность, если б не одно важное обстоятельство: его другом был сам генеральный директор объединения. С детства они шагали по жизни рука об руку, но его товарищ – всегда чуть впереди. В школе друг был старостой, он – его помощником, в институте другана выбрали комсоргом, его – заместителем. Через семь лет после института товарищ работал главным инженером на одном небольшом заводе, он – главным механиком там же. Потом они попали в объединение и шли рядышком по служебной лестнице уже здесь. И не только по должности друг был на шаг впереди, но и во всём остальном: друг симпатичный и высокий – он низкорослый и плюгавый, у друга жена – статная красавица, у него маленькая и невзрачная. И дочери отличались. У кореша дочка хорошо училась и была милашкой, а у него, наоборот, и училась так себе, и внешность обыкновенная. Слава богу, не носатая, как отец. Если б не друг, Леонид Кузьмич так и прозябал бы где-нибудь на периферии рядовым инженером. А тот всячески заботился о нём и поддерживал на плаву. Но и сам товарищ был не один на белом свете. Говорили, у него мохнатая лапа в самом министерстве, что в свои щенячьи тридцать семь без покровительства он никогда в жизни не стал бы генеральным директором такого огромного производственного объединения.

Хотя главному инженеру объединения было за сорок, он всё еще переживал по поводу своего маленького роста и хлипкого сложения. Чтобы казаться выше и мощнее, носил обувь на очень высоких каблуках и пиджаки на два размера больше – в любую жару, а для сокрытия каблуков надевал длинные брюки, низ которых собирал всю грязь с пола. Ходил, ссутулившись и приподняв плечи, походя на приблатнённого. Чтобы не выглядеть карликом на фоне рослых посетителей, поставил в кабинете специальное чёрное кожаное кресло на длиннющих ножках, которое сделали по заказу на дочернем предприятии, выпускающем мебель. В этом кресле он чувствовал себя очень даже неплохо перед более высокими подчинёнными – они-то сидели на обычных стульях. А когда перед ним находились такие же недоростки, как и он сам, и вовсе балдел, взирая на них свысока.

Леонид Кузьмич много чего любил, но особенно обожал унижать людей, которые были выше него. Над теми, кто возвышался над ним на голову, он глумился более-менее по-божески, кто был выше на полторы-две кумекалки, тех унижал по полной программе, немилосердно и цинично, а кто имел несчастье обскакать его на два с половинной скворечника и больше, о тех и говорить нечего. Соответственно, и удовольствие всегда было разное. Если втаптывал в грязь человека всего лишь на голову выше себя, и удовольствие было так себе. Когда унижал субъекта на полторы-две соображалки выше, радовался по-настоящему, до восторга, а измывался над мужиком выше на три головы и более – радость испытывал несказанную, даже иногда мочился в штаны от блаженства. К низкорослым же людям вроде себя Леонид Кузьмич относился благосклонно и почти не унижал их, к совсем маленьким – ниже себя – даже питал нежные чувства и не издевался вовсе.

Ещё Леонид Кузьмич очень любил шутить. Однако шутки его были довольно своеобразны. Главной забавой было пугать людей. Он неожиданно замахивался на человека рукой или делал движение ногой, как будто хотел ударить ему между ног, и, если тот пугался, брал у него саечку за испуг, то есть вставлял под подбородок испугавшемуся средний палец правой руки, остальные собирал в горсть и резко дёргал руку вверх, чтобы образовался щелчок. Если звук не получался или был слабым, шутник повторял процедуру, пока не щёлкало громко. Даже женщины не были застрахованы от этой его шутки, включая жену и дочь, правда, в облегчённом варианте: он всего лишь слегка проводил пальцем у них под подбородком. Было у Леонида Кузьмича и такое развлечение: незаметно подходил к подчинённому сзади и внешней стороной кончиков пальцев с силой по касательной бил по пятой точке. Человек испытывал жгучую боль, а Леониду Кузьмичу было хорошо и весело на душе.

Иногда он дурачился по-другому: вводил в заблуждение людей, обманывал их. Как-то подколол работника, пришедшего утром на приём, не отвечая на его приветствие, таким образом: «Ты что, Прокофьев, припёрся ко мне? У тебя ночью цех сгорел, а ты прохлаждаешься. Немедленно выезжай на пепелище и подсчитывай убытки». И бедный Прокофьев, бледный от пережитого ужаса, одной рукой хватаясь за сердце, а другой роясь в кармане в попытке найти валидол, срывался с места и ехал на свой целёхонький объект. А над другим однажды подшутил вот так: «Как тебе не стыдно, Соловьёв! На тебя пришла бумага из медвытрезвителя. Просят наказать, дать строгача. Как так можно напиваться, я не понимаю. Вот здесь пишут. Он брал со стола бумажку и как будто читал: “…едва держался на ногах, мочился на тротуар, выражался нецензурной бранью, обблевал милиционера…” Как это понимать, я тебя спрашиваю?» И потрясённый Соловьёв с широко открытыми ртом и глазами горячо оправдывался, уверяя начальника, что это форменная клевета, его не за того приняли: вчера вечером они с женой закатывали огурцы в банки.

В общем, все шутки Леонида Кузьмича были злые. В объединении никто не любил его за грубость и невоспитанность, стремление унизить, за жестокие шутки. За глаза называли его Марабу за скверный характер и длинноносость, хотя признавали, что он довольно сильный производственник. Он и впрямь был похож на эту большеголовую и носатую африканскую птицу, особенно в профиль.

Но больше всего на свете Марабу любил убивать мух. Гораздо сильнее, чем унижать людей, шутить злые шутки, кувыркание в кровати с женой и обжорство – всё, вместе взятое. Откуда взялась эта блажь, даже его мать не помнила. Вполне возможно, передалась по наследству от какого-то родственника-садиста. Марабу ненавидел мух лютой ненавистью, этих безмозглых тварей, рассадников заразы, совершенно не нужных природе существ. И был убеждён, что им не место на земле. Бил мух с малолетства, как только открыл свои маленькие круглые, уже тогда со злым прищуром, глазки. Сначала пытался шлёпать их розовой младенческой ладошкой, иногда случайно попадая по ним, потом, когда подрос, бил мух резинкой от трусов; затем, по мере взросления, размазывал по стенкам газетой, а последние пятнадцать лет убивал исключительно мухобойкой. При этом испытывал ни с чем не сравнимое, необыкновенное, неземное наслаждение, как будто в блаженстве парил над землёй в тёплых лучах утреннего ласкового солнышка. За долгие годы Марабу перебил их великое множество – многие сотни тысяч, а может, даже и миллионы. Хлопал мух, где только можно: и дома, и на работе, и на улице, и в общественных местах, даже украдкой в министерстве, куда приезжал по делам. Иногда, под настроение, ловил мух рукой, привязывал к их тельцам тонкую длинную нитку и с удовольствием наблюдал за полётом, как авиамоделист наблюдает за своим самолётиком. Когда Марабу надоедало это занятие, он отрывал насекомым крылья и отпускал на все четыре стороны, с радостью думая, как они будут мучиться без воды и пищи и умирать медленной смертью. Поздней осенью, зимой и ранней весной, когда мух не было, Марабу разводил дома дрозофил, делая для них из варенья и дрожжей брагу. Мушки эти были такие малюсенькие, что ему приходилось надевать очки или использовать лупу, чтобы не промахнуться. Удовольствие от их битья было маленькое, как и сами мушки, но всё-таки с помощью дрозофил Марабу кое-как переживал трудные для себя времена. А когда приходила весна и на смену мухам-лилипутам прилетали мухи обычных размеров, радовался, как ребёнок, и неизменно пускал слезу от избытка чувств, убивая первую весеннюю шестиногую ласточку.

В мир иной Марабу отправлял мух самодельной мухобойкой, с которой никогда не расставался. Чтобы она умещалась во внутреннем кармане пиджака, сделал компактной. Ручка мухобойки была из раздвижной телескопической антенны, а бойка – из резины от велосипедной камеры. Свою красавицу Марабу очень любил, иногда до помутнения взора от слёз. Холил её и лелеял, как самый главный и дорогой сердцу предмет в своей жизни, часто мыл и протирал специальной фланелевой тряпочкой, буквально сдувал с неё пылинки, поминутно любовался ею, приближая к глазам или отдаляя. Даже разговаривал с любимой хлопушкой как с живым разумным существом и всегда спал с ней, кладя под подушку.

На людях он старался не проявлять эту странную страсть, хотя на работе, да и в городе все про неё знали и, смеясь, говорили избитую фразу: «Что взять с больного, кроме анализов…»

Изо дня в день, из года в год хлопал Марабу мух и искренне думал, что будет услаждаться убийством до последнего вздоха.

– Здорово, корова, привет от быка! – весело поздоровался он с симпатичной секретаршей Олей, когда приехал на работу, и прошёл в свой кабинет.

Остановился посередине, достал мухобойку и оглядел стены и мебель: не сидит ли где глупая муха. Кроме кабинета, в смежном помещении у него была комната отдыха с туалетом и душевой кабиной. Не обнаружив насекомых, Марабу зашёл в комнату отдыха, держа наготове мухобойку. Там стояли чёрный кожаный диван, холодильник, буфет, стол, несколько стульев и телевизор на полке, прикреплённой к стене у входа. Он внимательно осмотрел всё вокруг – мух нигде не было. Накануне он оставил окна немного приоткрытыми, чтобы к его приходу насекомые налетели. Марабу всегда так делал летом. Он положил мухобойку на стол, достал из кармана брюк целлофановый пакет с котлетой и половинкой пирожка и разложил приманку на столе. Вчера к этому времени Марабу набил их довольно прилично, не считая комаров, а сегодня почему-то они не залетели.

«Странно, куда они подевались?» – недоумевал он, возвращаясь в кабинет.

Сел в кресло, разложил деловые бумаги, откинулся на спинку и стал в задумчивости хлопать мухобойкой по ладони.

Забот у главного инженера такого мощного объединения было более чем достаточно. Кроме дочерних предприятий и множества подразделений, он имел дело со всевозможными генподрядчиками, подрядчиками и субподрядчиками. Во все дела надо было вникать и хорошо в них разбираться. Ежедневно Марабу приходилось принимать немало посетителей и подписывать кучу всяких бумаг. То и дело, то там то сям случались происшествия, и он был вынужден выезжать на объекты, чтобы разбираться на месте, что да к чему. В общем, работёнка была не сахарная. Зато престижная. Марабу очень гордился, что занимает такую высокую должность, и считал себя далеко не последним человеком в городе. И действительно, он был известной личностью.

Довольно часто люди упоминали его прозвище в связи с очередной грубой или глупой выходкой. Однажды случилось так, что он оказался на окраине города без служебного автомобиля – тот сломался. Марабу голосовал, чтобы добраться до работы. Он искренне полагал, что его, как известную и важную персону, все знают в лицо и немедленно довезут куда надо бесплатно. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то осмелится брать с него плату за проезд. Когда водитель попутки попросил расплатиться, возмущению Марабу не было предела. Он позеленел от злости и устроил парню такую взбучку, что мама не горюй. Наверное, до сих пор, бедный, не может без содрогания вспоминать об этом. Марабу кричал, как тот смеет требовать деньги за проезд у такой важной персоны, как он, что запишет номер его машины, узнает, где он работает и живёт, что сровняет его с землёй, сотрёт в порошок… В злобе не сдержался и стал бить мухобойкой по голове и лицу. Потом целый год город обсуждал этот случай и смеялся над Марабу.

Постучав в дверь, заглянула секретарша:

– К вам, Леонид Кузьмич, Никифоров.

Ремарка.

Глава № 6

Соседи. Одно очень интересное дельце. Уговор дороже денег.

Идти до места встречи минут двадцать. Пора собираться. Иванов оделся в ту же одежду, в которой ходил по магазинам Перед выходом на улицу проверил помещения, чтобы всё было впорядке: отключён ли ноутбук от сети, выключены ли газовые крыны… Причесался перед зеркалом в санузле, используя маленькое зеркало, чтобы прикрыть лысину сзади. Потом надел кроссовки, сел на стул в зале, посидел немного, как это делают люди перед дальней дорогой, чтобы всё было нормально. Перед самым выходом произнёс в уме: "Дай Бог, чтобы всё было хорошо и не дай Бог наоборот", постучал костяшкой среднего пальца правой руки по наличнику двери три раза, одновременно сплёвывая столько же раз через левое плечо, и отправился на встречу.

"Счастливые, никаких забот у них," – подумал он о подростках играющих в настольный теннис, проходя через спортивную площадку с тренажёрами. Мысли были тревожные. Возьмётся ли детектив за это странное дело? Что он за человек: нормальный или нет? Не слишком опасное ли это дело? Ведь придётся иметь дело с уголовниками. Не кинет ли он меня, когда драгоценности будут добыты? С самого начала Иванов решил в случае успеха поделить доход попалам с детективом. Он думал, что это справедливо. В размышлениях на эту тему, волнуясь, Иванов пришёл к месту встречи.

В этом году власти превратили площадь в невероятно красивый цветник. Установили много переносных клумб с цветами и деревьями, а между ними скамейки. Сиди – не хочу. Красивейших цветов великое разнообразие. Даже ковыль есть. На подходе к памятнику Ленину сделал несколько фотографий чудесных растений. Потом встал у сооружения и стал смотреть в сторону подземного перехода. На часах 13-55. Палило светило во всю свою мощь. Думал в данный момент о том, чтобы детектив поскорее пришёл и они зашли в тень за Владимира Ильича. На площади действовал один фонтан, другой был на ремонте. Порывы ветра сносили мельчайшие капельки воды на прохожих, доставали и до него. Ровно в 14-00 из подземного перехода метро показался высокий мужчина в клетчатой рубашке и джинсах. "Неужели мой сосед детектив?" – подумал Иванов, когда тот с улыбкой стал приближаться к нему.

– Сосед!.. Вот тебе раз! – воскликнул детектив.

– Надо же такому случиться! – откликнулся Иванов.

– Толя, – протянул руку детектив.

– Коля, – представился Иванов в тон соседу, хотя был лет на двадцать старше.

– Что, так и называть?– засомневался детектив.

– А почему бы и нет. Меня это нисколько не задевает. Так даже прикольно получится. Вы – Толя, Я – Коля. Всё нормально, – давайте встанем в тень и поговорим, а то зажаримся на солнце, – предложил Иванов.

– Хорошо, – согласился детектив.

Они переместились за памятник, где образовалась приличная тень от вождя мирового пролетариата.

– Ну что, Коля-Николай, рассказывайте, – сощурился в улыбке детектив.

– Три года назад, Толя – Анатолий, я купил двухкомнатную квартиру у алкашей. С собой привёз четыре табуретки. Когда вселился, обнаружил ещё шесть табуреток – прежних хозяев, три из которых в разобранном виде лежали на верхней полке в кладовке. Всего десять табуреток. И вот сегодня прихожу домой после магазинов, а табуреток нет. Ни одной. И моих нет и чужих, включая тех, что лежали в кладовке разобранные. Никаких! Что за ерунда! Зачем воровать табуретки?!

– Действительно, интересный случай, – живо прокоментировал детектив с блеснувшим в глазах интересом.

– Ничего другого не украли. Позже, успокоившись, после обеда я вспомнил, что около трёх лет назад был ограблен ювелирный магазин на десятки миллионов. И я подумал, а не в табуретках ли эти изделия? Грабанули, спрятали, залегли на дно, чтобы всё поутихло.

– А куда их можно туда впихнуть? – тут же усомнился детектив.

– В ножки, запросто. Просверлить отверстия толстым сверлом и туда спрятать. Я думаю, что табуретки с сокровищами как раз и лежали на верхней полке. Вернее ножки с золотишком отдельно от сидений. Ведь на них в собранном виде опасно было сидеть. Могут сломаются…

Детектив задумался. Иванов заволновался: неужели детектив откажется от этого дела.

– А что они раньше их не забрали? Пришли бы и попросили, мол, забыли.

– Я думал об этом. Возможно тот, кто прятал ювелирку неожиданно загремел в тюрьму и не смог по каким-то причинам сообщить домочадцам забрать… А может быть он им не рассказывал о тайнике, чтобы те не проболтались или не своровали. Они же алкаши были…

– А может они отправились в мир иной от пьянок или тоже сели в тюрягу? Поэтому и не забрали.

– Может быть и так. Всё может быть.

– Вы в полицию обращались?

– Нет, конечно. Из-за табуреток?! Кто этой ерундой будет заниматься? Да дело даже не в этом, а в том, что это не их дело, а наше. Мы можем прижать бандюганов тем, что мы в курсе их криминальных дел, пусть делятся или мы их посадим, сообщим правоохранителям.

– Мне тоже припоминается нераскрытое дело с ограблением ювелирного магазина. Я тогда ещё в полиции работал… Дельце, конечно, заманчивое.

– Деньги попалам. Что скажете?

– Давайте попробуем. Риск – благородное дело. Думаю, договор мы не будем составлять. Сами знаете почему. Поработаем на честном слове.

– Ну что, по рукам?

– По рукам!

Они пожали руки друг другу. У Иванова отлегло от сердце. Ему показалось, что детектив вполне нормальный человек. Уверенный в себе, с юмором. К тому же ещё и крепкий физически. На такого можно положиться.

– Начнём прямо сейчас делом заниматься. Будем смотреть видео с домофона нашего подъезда через Дом.ру. – взял быка за рога детектив.

Он достал смартфон и спросил Иванова:

– В какой перид времени вы отсутствовали дома?

– С 11-30-ти до 12-30-ти, примерно так.

– Смотрим.

Детектив быстро нашёл, сказался профессианолизм работника полиции, двух подозрительных типов в бейсболках надвинутых на глаза, вошедших в подъезд в 11-40 и вышедших через пятнадцать минут уже с добычей: один тащил баул – большую клетчатую сумку – с грузом, другой две табуретки с коричневыми сиденьями и синию сумку поменьше, чем у его подельника. Они сразу свернули направо, как только вышли.

– Это мои табуретки. У них ножки невыкручивающиеся, – пояснил Иванов.

– Теперь нам надо узнать одну простую вещь. Куда переехали прежние хозяева. Скорее всего туда и пошли эти хмыри. Они, без сомнения, действовали по заказу, так так для надёжности спёрли все табуретки и пошли к заказчику, а это тот, скорее всего, кто раньше жил в вашей квартире. Номер квартиры какой у вас?

Иванов сказал.

– Позвоню своему товарищу. Он узнает, где они сейчас обитают… Раньше в полиции с ним работал.

Вокруг памятника кое-где на лавочках сидели жаростойкие люди. Каталась девочка в джинсах на чёрном скейте, гремя жёлтыми колёсиками. У действующего фонтана крутились люди, некоторые из которых делали селфи на фоне взмыващих вверх многочисленных фонтанчиков с проглядывающейся сквозь них миниатюрной радугой. Во время вынужденной паузы они смотрели на цветочную красоту и восхищались ею. "… Даже ковыль есть" – подвёл итог Иванов своим восторгам насчёт новых цветников на площади.

Подоспела нужная информация. Оказалось, воровская малина совсем недалеко от их жилья – всего через две улицы. Решили добираться на транспорте.

– Ну что, Коля, погнали дело делать. Надо ковать железо пока оно горячо, как любил говорить мой любимый дядя Витя, – призвал детектив.

– Погнали, Толя. Сделал дело – гуляй смело, как часто говаривал мой любимый дядя Вася, – поддержал Иванов.

Ремарка.

Пошли к остановке поверху. В автобусе детектив проинструктировал Иванова, как себя вести при встрече с криминалом. Главное, не лезть поперёд батьке в пекло, то есть не вмешиваться в действия более опытного в таких делах партнёра. Впечатление от детектива у Иванова было положительное. Так как Иванов был интровертом да ещё с известной долей скепсиса он не спешил пускать к сердцу малознакомого человека. Он приглядывался к детективу, оценивал его. Такова была его природа. Ему импонировала открытость, весёлость детектива чего не было у него – довольно скрытного и сдержанного человека. Кроме того у Иванова был вопрос, почему Петров стал детективом. Может быть его выперли из полиции за какие-то тёмные дела?

Глава № 7

Гонки по горизонтали на своих двоих и двухколёсных средствахпередвижения по чётной стороне проспекта.

Доехали до своей остановки. До нужного места идти всего 10 минут. Мелькал вездесущий транспорт по тротуарам и дорогам, наполняя пространство пибиканьем, скрипом тормозов… По почти безоблачному небу исчерченному инверсионными следами низко летел тарахтящий вертолёт, заставляя прохожих невольно задирать потные головы. Проходя мимо Петросбыта Иванов обратил внимание на большую пёструю очередь на оплату квитанций в основном состоящую из пенсионеров, хвост которой извивался метрой тридцать от двери заведения.

– Какой кошмар! Я давным-давно оплачиваю квитанции по интернету. И не надо в жарищу в очереди стоять бог знает сколько, – отреагировал Иванов.

– Я тоже по интернету плачу за квартиру, – отозвалсяся Петров.

Разговаривать было больше не о чём. Сказывалась скованность из-за предстоящего важного события, требующего напряжения духовных и физических сил.

По мере приближения к дому бандюганов у Иванова начала нарастать тревога. Невесёлые мысли потекли по извилистой реке обоих полушарий его серого мыслящего вещества. Ведь идут они не на дружескую встречу. Там наверняка не ждут их с распрастёртыми объятиями. Что будет?Драка, поножовщина…, а вдруг стрельба? Опасно, очень опасно. У детектива нет оружия. Чем защищаться? Правда у него крепкие кулаки, да и он в неплохой физической форме. Но всё-таки они имеют дело с лихими людьми, а не с кам-то дворовым хулиганьём. Может быть отказаться пока не поздно от этой опасной затеи?… А если всё закончится быстро и без особых проблем? Тогда миллионы достанутся только детективу. А ему, в лучшем случае, вернут украденные табуретки. И всё.

– Коля, вы пробовали хоть раз плоды черёмухи?– прервал его капитулянские размышления детектив, размахивая руками, как скандинавоходцы на прогулке. Они проходили мимо дерева по короткой асфальтовой дорожке, которая была в чёрных пятнах от раздавленных ягод.

– Нет, Толя, не пробовал, говорят кисленькая. Запах замечательный, обожаю, – воспрял духом Иванов, причёсываясь – порыв ветра испортил его причёску.

Услышав бодрый голос детектива, он решил рискнуть. Они вышли на придомовую дорогу, ведущей к дому, где жили разбойники. Вот страдающие от пекла золотолюбы уже у нужной обшарпанной серо-буро-малиновой хрущёвки. Лицо детектива стало серьёзным. Видно был настроен на нешуточное столкновение. По домофону он позвонил в наугад выбранную квартиру и, представившись почтальоном, попросил открыть дверь. Первый этаж. Примитивная деревянная дверь справа, окрашенная светло-коричневой краской несколько десятилетий назад, вместо верхнего замка – дырка, заткнутая квитанцией об оплате. Детектив остановился, соображая, что делать дальше. В это время в подъезд зашла упитанная круглощёкая черноволосая девочка с косичками лет десяти.

– Барышня, вот вам сто рублей, позвоните в эту дверь, – обратился он к ребёнку.

Она взяла деньги и, сказав "Спасибо," нажала на кнопку звонка. Охотники за ювелиркой отошли немного назад и встали у стены, чтобы не попасть в зону видимости дверного глазка. Открылась немного дверь и лупоглазая взлахмоченная красноволосая женщина в белой сорочке лет сорока, просунув голову в щель, грубо спросила девочку:

– Чего тебе?

– Открывайте немедленно, мадам, – потребовал детектив, выскочив из засады, и резко потянул на себя дверь.

Женщина завизжала как поросёнок, которого схватили за хвост. Она встала конопатой спиной к пришельцам и, раскинув мощные руки, загородила собой вход, как телохранитель боса. Комбинация задралась донельзя и её ничем неприкрытые большущие атласные белые -пребелые кругляши близняшки с выразительной разделительной линией блестанули так, что ослепили непрошенных гостей, как зайчики электросварки. Зардевшийся детектив, зажмурившись, нырнул у неё подмышкой, сунул удостоверение прямо ей в нос и заорал:

– Полиция, чёрт бы вас всех побрал. Где табуретки, сеньорита? Щас всех перестреляю!

Иванов тоже протиснулся в коридор, стыдливо закрыв глаза ладонью правой руки. Девочка отошла в сторону и с любопыством наблюдала за происходящим. Ошеломлённая таким напором, к тому же ещё и оглушённая мощным ором детектива, итальянка опустила руки и с отрытым ртом тупо уставилась на него.

А табуретки были в комнате. Две табуретки Иванова стояли, а остальные валялись на полу в разобранном виде.

– Где пахан, маркиза?– напирал детектив, продолжая дезориентировать толстогузлую аристократку своим нехилым голоском в сотню дицебелл.

Вдруг из кухни выскочил мужичок в трусах до колен, пулей рванул в комнату, схватил синий пакет и к окну.