Рассказы и сказки

Наташа понюхала воздух: пахло соломой, молоком, горячей землёю, отцом и матерью. Это было ей знакомо и мило, и девочка понесла брата дальше; он теперь обнял сестру вокруг шеи и дремал, свесив голову за плечо Наташи.

И они пошли вдаль по дороге, пролегающей во ржи. Вдруг Наташа вскрикнула и остановилась. Из глубины хлебов вышел к детям худой, бедный старичок с голым, ничем не заросшим, незнакомым лицом; ростом он был не больше Наташи, обут в лапти, а одет в старинные холщовые портки, заплатанные латками из военного сукна, и он нёс за спиной плетёную кошёлку со щавелем и крапивой, что годится для щей, – эту траву он нарвал по пути ради занятия. Старик также остановился против детей. Он грустно поглядел на Наташу бледными, добрыми глазами, уже давно приглядевшимися ко всему на свете, снял шапку, свалянную из домашней шерсти, поклонился и прошёл мимо. «Нестрашный! – подумала Наташа про старика. – А пусть бы только тронул, я бы сама ему дала изо всех сил, он сразу бы умер… Некормленый, маломочный какой-то, наверно – нездешний!»

А старичок тот, отошедши ко ржи, осторожно посмотрел на миновавших его детей. Ему запомнилось лицо Наташи – её серые, чуткие, задумчивые глаза, внимательно открытый, дышащий детский рот, полные щёки и светлые волосы, обгоревшие на солнце и иссушенные полевым ветром. «Хорошая будет крестьянка!» – решил старик. Теперь он старался разглядеть ребёнка, которого несла девочка. «И этот на неё похож, – увидел прохожий. – Сомлел и спит. А что ж ему!» – и старик пошёл прочь, уставившись глазами в земляной сор и мелкую траву на дороге. Когда он видел лица детей, ему хотелось или тотчас умереть, чтобы не тосковать по молодой, по будущей, счастливой жизни, или уже остаться жить на свете постоянно, вечно. Но жить постоянно – разве это управишься, разве это ему посильно, да и охоты уже нету такой как прежде, и земля как будто наскучила, но иногда ему казалось, что настоящая охота жить только и приходит в старости, а в молодых годах этого понятия нет, тогда человек живёт без памяти…

Больше всего старику было жалко детей, и он чувствовал, как от них входит в его сердце томительное, болящее счастье, всё ещё и до сей поры малознакомое и не прожитое, будто оно было забыто за недосугом, но само по себе давно ожидало его.

Прохожий старик сел в тень, поближе к растущему хлебу, чтобы одуматься. А одумавшись, он хотел заплакать, но передумал. «Ещё чего! – прошептал он вслух, – живи, старый человек, старайся! О-го-го, я ещё кум королю! Чего мне – тело моё цело, оно при мне, харчей полна изба, я не пьющий, не болящий!..» И старый человек с удовлетворением прилёг около ржи, положив свою голову на кошёлку с травой. Ходить ему сейчас было жарко и незачем; бумагу в колхоз «Общая жизнь» он отнёс аккуратно и теперь уморился, а время у него ещё есть впереди: летний день велик, ко двору успеет воротиться. Уже задремав, старик всё ещё чувствовал сладость в сердце, вспоминая встреченных детей, прошедших молча и робко мимо него, но точно призвавших его к бессмертной, далёкой жизни вместе с собою.

Душный ветер умолк над рожью – стало тихо, как перед грозою или перед великой сушью; и старик тоже умолк, он уже спал, снедаемый мухами и муравьями, ползавшими по его ко всему притерпевшемуся лицу.

Дед и бабушка Наташи жили в деревянной избушке на краю деревни Панютино. От их дворового плетня начиналось общее ржаное поле, и туда, в это поле, уходила дорога, ведущая сначала в колхоз, где жила дочь стариков, мать Наташи, а затем дальше – в другие большие поля, заросшие хлебом и лиственными лесами, орошаемые светлыми реками, утекающими в тёплое море… Бабушка Наташи, Ульяна Петровна, с самого утра время от времени выглядывала за ворота, не идёт ли её внучка со внуком. Она ещё третьего дня наказала бабе-почтальонше, чтоб почтальонша непременно зашла к её дочери в колхозе с тем, чтобы дочь отпустила внучку со внуком погостить в Панютино. «Должно, почтарка забыла к дочке зайти, – думала Ульяна Петровна, вглядываясь в пустую жаркую дорогу во ржи. – А ведь ей полтора трудодня за день пишут: ишь ты, льготная какая! Ходит, пыль подолом сгребает – только и делов… Либо в совет пожаловаться на неё, что ль!.. Да чума с ней, пускай ходит-мечется, бестолковая!» – и бабушка закрыла калитку.

Ещё с утра, спозаранку она наложила солому в печь, а белое тесто стояло со вчерашнего вечера, и бабушке уже два раза приходилось откладывать его из горшка в глиняную чашку – за ночь тесто взошло своим избытком через край. Всё было готово, чтобы начать печь блины, но гости ещё не пришли, и свой старик как ушёл с самого утра на озеро рыбу ловить, так и пропал. Наверно, опять сидит в кузнице у кузнеца и разговаривает не о деле. Им чего же: один врёт, другой поддакивает; ведь её старик всему верит, ему лишь бы самому было жить интересно и удивительно, а как другие на самом деле живут, он не знает. Он только и ждёт, только и надеется, что в мире случится что-нибудь: либо солнце потухнет вдруг, либо чужая звезда близко подлетит к Земле и осветит её золотым светом на вечное заглядение всем, или на бросовом неудобном поле вырастет сама по себе сладкая, питательная трава, которая пойдёт на пользу людям, и её не нужно будет сеять, а только жать.

Ульяна Петровна посмотрела тесто и тяжко вздохнула: «Как я жизнь прожила – с таким мужиком!.. Ему никогда ничего и не надо было, а всего-навсего сидеть где попало да беседовать с людьми о самой лучшей жизни, что будет и чего не будет, а дома смотреть на своё добро и думать – когда ж это в огне сгорит или в воде потонет, когда всё переменится, чтоб ему нескучно было!.. А так он добрый, непривязчивый и меня терпит».

Бабушка старательно помешала чистое тесто: уже пора была из него печь блины, а то оно перестоится и закиснет. Нужно, чтобы хлеб остался целым и вкусным, – чем же другим ей было приветить внучку, внука и своего старика? Что есть ещё на свете более необходимое, чем это её бедное угощение? Она не знала… Бабушка не старалась выдумать что-либо другое хорошее или более лучшее, она лишь могла поставить тесто, испечь хлебы или блины, чтобы накормить родню, и сесть на лавку, когда все наедятся, пригорюнившись в утешении. Она не понимала, как ещё жить по-хорошему, ей ничего и не надо было более. Пусть все поскорее соберутся вместе в одну избу, пусть будут здоровы её дочь со своим мужем и растут счастливыми внуки, – чего ещё мучиться, и так хорошо.

Ульяна Петровна запалила солому в печке, но тут услышала, что на дворе закричал чужой петух, постоянно приходивший от соседей, чтобы бить петуха бабушки и пользоваться её курами. Ульяна Петровна была ревнива к своему добру – она схватила веник и пошла отогнать хищника. Прогнав петуха, бабушка оглядела улицу и дорогу, ведущую в ржаное поле, – может, кто-нибудь покажется. Но не было никого, лишь волнами плыла жара по земле да старые привычные избы стояли по деревне и копались пыльные соседские куры в дорожной колее, и бабушке стало вдруг скучно и жутко, точно она посмотрела не на белый свет, а в кромешную тьму. Тогда Ульяна Петровна затворила калитку и пошла печь блины. Первый блин сразу получился хорошим – и недаром: уж сколько их испекла бабушка на своём веку – они сами у неё румянились и обратно из огня просились, только есть их сейчас было некому. Сама Ульяна Петровна свою стряпню всегда ела последней; она брала себе остатки и поскрёбышки и пекла из них, что выходило, чтоб не пропадало добро, – вся пища была для неё одинаково хороша.

В окно кто-то слабо постучал с улицы. «Либо побирушка! – подумала бабушка. – Да они теперь уж и ходить перестали, а то бы я дала блин человеку – нынче урожаи большие пошли, говорить нечего». Она вынула сковороду из огня, чтобы блин не подгорел, и пошла к окошку. В окно смотрела внучка Наташа; за спиной у неё, обхватив ручками шею сестры, находился Антошка, и он спал сейчас, положив большую голову в сестрином платке на плечо Наташи, так что девочка вся согнулась от тяжести брата; одной своей рукой она удерживала обнимавшие её руки Антошки, чтоб они не разлучились, а другой ухватилась за его штанину, чтоб ноги мальчика не висели в воздухе и он не сползал вниз. Наташа прислонила брата ногами к завалинке, освободила свою руку и ещё раз тихо постучала в окно.

– Бабушка, – сказала она, – отворяйте, мы к тебе в гости пришли.

Ульяна Петровна заметила, что Наташа чем более подрастает, тем делается лучше и задумчивей с лица и всё более походит на неё, когда бабушка была девушкой. Тронутая такой добротой жизни, которая снова повторила её во внучке, чтобы каждый, посмотрев на Наташу, вспомнил бы Ульяну Петровну после её смерти, – утешенная и довольная, бабушка сказала:

– Ах вы, бедные мои! Ну идите в избу скорее, чем же мне жить-то, кроме вас!

В избе бабушка хотела уложить Антошку на кровать, но он потянулся и открыл глаза.

– Бабушка, – сказал он, – испеки нам блины. А то мы шли-шли…

– Да уж они давно готовы, – ответила бабушка. – Садись на лавку, я сейчас тебе новых испеку, старые остыли.

– И холодную квашонку давай, – попросила Наташа, – мы в неё блины будем макать.

– Сейчас, сейчас… Сейчас я у печки управлюсь и в погреб схожу, – говорила бабушка, – а потом оладушек вам наделаю, чаю согрею, а дедушка придёт – обедать будем; я квасу вчера поставила, холодец сварила: чего же ещё надо-то!..

– Ещё варенье земляничное и грибы, – сказала Наташа.

– И то, милая, и то, а то как же! – вспомнила Ульяна Петровна и пошла в выход за припасами, обрадованная, что добра у неё много и есть кого кормить.

В избе пахло горячей землёй, сытными печёными блинами и дымом, а за окном светило солнце над незнакомой травою чужой деревни.

– Не сопи! – сказала Наташа Антошке. – Ты к бабушке в гости пришёл, чего ты сопишь? Дай я тебе нос вытру…

Антошка умолк, он перестал сопеть и лишь понемножку дышал, сидя на лавке у пустого стола. Наташа заглянула в бабушкину светлую горницу. Там было чисто, скучно, две жирные мухи бились в оконное стекло, жужжа жарким жалящим звуком, большая керосиновая лампа висела над столом, убранным вышитой скатертью как на праздник, кто-то стучал по сухой бочке далеко на деревне, нагоняя обруч, и заунывная жара светила в окно. Наташа подошла к углу, оклеенному газетами и картинками, чтобы посмотреть и почитать, что там есть. Одна картинка изображала дедушку, он был снят на карточке. Дедушка был молодым, с чёрными усами, в брюках, в жилетке, с цепочкой часов на груди, волосы на его голове были гладкие, как облизанные, и он был весь как богатый или городской, или как тракторист осенью, и глаза дедушки смотрели задумчиво вдаль по-умному… Дедушка сидел на голой высокой скамейке, сделанной из кирпичей или камня, как памятник; одна нога дедушки доставала до земли, а другая нет, и он сидел неохотно, как будто нечаянно, не замечая вовсе, что на земле возле него валяется гитара, повязанная бантом. Позади дедушки росла роща, и в той роще был ещё белый дом, красивый и большой, как Дворец пионеров, но дедушка не смотрел на него. Он поднял одну свою руку, в которой был револьвер, приставил револьвер к голове и держал его там, готовясь убиться, а другая его рука была положена на колено, где находился конверт с письмом, глаза же дедушки смотрели вперёд хотя и задумчиво, но весело… Что ж это такое? Наташа ещё не знала такой жизни больших людей…

Она села на стул у стола со скатертью и стала разглядывать рисунок вышивки; у них дома такой скатерти не было, а им и не надо: мать Наташи каждый день моет стол и скребёт его ножом; у них и так чисто и хорошо. Петухи закричали на деревне, сначала один, потом другой и сразу все, и наседки заквохтали, собирая поближе к себе цыплят, поднялся ветер на дороге и понёс душную пыль в пустые места.

– Наташка, меня мухи едят, иди сюда, – позвал сестру Антошка из другой комнаты.

– Пусть едят, сейчас приду, – ответила Наташа.

Она подошла к окну и прислонилась лицом к стеклу; ей хотелось увидеть на улице что-нибудь знакомое или родственное, как у них в колхозе были ей знакомы плетни, трава и деревья. Но под окном бабушки рос один только маленький куст; его листья были покрыты пылью, он слабо шевелил ветвями, он истомился от жары и суши и жил точно во сне или как умерший, чужой и грустный для всех, которому не нужен никто. Если бы Наташу оставили здесь жить навсегда, она бы умерла от печали.

– Отведи меня домой, я к маме хочу, – попросился Антошка.

Наташа вернулась к брату; он сидел скучный и оробевший.

– Я хочу к нам домой, – сказал он. – Не надо блины, я кашу буду, её мама вчера варила…

Наташа взяла один остывший блин с загнетки и спрятала его себе за пазуху.

– А то ты в дороге есть захочешь, ты всегда не вовремя просишь, – сказала Наташа брату и подняла его к себе на руки.

Бабушка ещё была в погребе; низкая обомшелая дверь, ведущая в выход, обложенный сверху дёрном, была открыта; старуха там говорила что-то себе на утешение и двигала кладью, доставая, наверно, варенье из потайной посуды. Наташа подошла к выходу и поглядела, куда скрылась бабушка. В погребе было темно, ничего не видно, и бабушка бормотала во тьме свои слова – должно быть, о том, что ей не хочется умирать, но она и так всё время живёт и живёт.

Чтобы не загреметь калиткой (она ещё вдобавок жалобно скрипела в петлях, будто ей было больно отворяться), Наташа, прижав к себе брата, направилась по тропинке на картофельный огород и оттуда через прясло вышла к ржаному полю.

Рожь росла тихо. В жаре и безмолвии колосья склонились обратно к земле, словно они уснули без памяти, и тень тьмы нашла на них с неба и покрыла их на покой. Наташа оглянулась в незнакомом поле, желая увидеть, что застило солнце. Дальняя молния в злобе разделила весь видимый мир пополам, и оттуда, с другой стороны, что за деревней Панютино, шёл пыльный вихрь под тяжкой и медленной тучей; там раздался удар грома, сначала глухой и нестрашный, потом звук его раскатился и, повторившись, дошёл до Наташи так близко, что она почувствовала боль в сердце.

Наташа вошла в рожь, чтобы спрятаться с Антошкой. Она хотела было наискось пробежать по ржи к дороге и по той дороге уйти от тучи домой к отцу и матери, но затем передумала, потому что боялась помять хлеб, и пошла по обочине ржи. Антошка уже заметил всё, что делается вдали, – и тучу, и вихрь, и молнию; он прижался к сестре и спрятал свою голову около её горячей, как у матери, шеи.

Наташа вышла на дорогу и побежала по ней домой от бабушки. У Антошки болтались ноги, он бил ими нечаянно по сестре, но он старался сидеть спокойно и крепко держался – больше ему сейчас некуда было деться.

Наташа спешила изо всех сил, ей лишь хотелось бы только донести Антошку домой, чтобы их не застали буря и гроза в чистом поле. Но рожь всё ещё была тихой, ветер сюда не дошёл, – и, может быть, всё обойдётся, может быть, страшная туча истратится вся в дальнем месте и после неё откроется ясное прохладное небо. Наташа приостановилась, послушала, как всё было смирно и сонно вокруг неё, как сухо звенели кузнечики, утихая постепенно, потому что тень и тишина всё более покрывали землю, и кузнечики думали, что наступает ночь, а затем Наташа пошла помаленьку вперёд. Антошка молчал: он боялся того, что с ним будет теперь, но его интересовали туча и молния, и он хотел, чтобы случилось что-нибудь страшное, а он бы посмотрел, но только не умер. Антошка глядел через плечо сестры назад, на деревню, он ещё видел избушку бабушки, и можно было туда вернуться, но он зажмурил глаза, испугавшись, что рожь вдалеке, начиная от бабушкина двора, вдруг пригнулась и полегла – на неё нашла буря.

– Наташка, спрячь меня поскорее куда-нибудь, – сердито сказал Антошка, – иль ты не видишь, что такое делается, полоумная какая!

– Дай вот домой дойти, я тебя там нашлёпаю, – пообещала брату Наташа.

– Мы домой не дойдём, нас гром убьёт, – прошептал Антошка. – Неси меня скорее, опять ты шагом идёшь! Ты беги!

Вихрь настиг детей и ударил в них песком, землёй, листьями, стеблями травы и деревенским сором. Наташа спряталась с братом в рожь и села там на землю; но ветер пригнетал рожь столь низко, что Наташа временами видела дом бабушки, деревню и то, что было далеко в полях и на небе.

Вместе с вихрем, сквозь его горячую пыль, пошёл град и стал бить в хлеб, в землю и в Наташу с Антошкой, по её непокрытой голове; тогда она сейчас же укрыла Антошку собою, прилегши на него сверху, и спрятала прежде всего его голову в своих объятиях, тесно прижав всего брата к своему телу. Град бил по Наташе, по её голове и по спине, но она молчала, зная, что Антошке теперь не больно и хорошо; он даже шевелился под нею немного, рассматривая там землю около ржаных корней и в старой пахоте.

Град переменился на крупный прохладный дождь. Антошка соскучился прятаться под сестрой, ему хотелось посмотреть, что делается наружи, хотелось намокнуть на дожде, и он сказал Наташе:

– Пусти меня, я выглянуть хочу.

– Лежи, а то тебя громом убьёт, – ответила Наташа.

– Нет, он мимо, – сказал Антошка и вывернулся из-под сестры.

Наташа села и взяла на колени брата, укрыв руками его голову от ветра и дождя. Антошка приподнялся ногами на коленях Наташи и посмотрел вокруг, что где есть, терпеливо жмурясь от бури, от колосьев и водяных капель, бьющих его по лицу. Он увидел чёрное, близкое, бегущее небо, а ниже его неподвижно висели серые облака, опустившие из себя длинные волосы ливня, сдуваемые бурей в пустую сторону, как космы у нищей старухи, и эти облака быстро меняли своё тело, таяли и переставали жить на глазах у Антошки. Он решил подождать – что ещё будет, но сестра велела ему спрятаться поближе около неё, а она согнётся и сохранит его. Антошка хотел было и вправду зажмуриться и уткнуться головой в большую сестру, где у неё было тепло и сухо, но там ему было скучно, а здесь он всё видел, и он, не послушав сестры, стал смотреть на небо и на землю ещё лучше. Однако колосья ржи мешали ему видеть далеко, поэтому Антошка попросил Наташу, чтоб она подняла его высоко на руки, а он будет глядеть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Казема́ т – одиночная камера для содержания заключённых.