Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия

Рядом Шорр почти прятался на стуле, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Он дрожал не физически, а внутренне – будто стержень внутри него вибрировал от стыда перед тётей Лагуной и дядей Каибиганом. «Они взяли его с собой, а он их подвёл».

– Я уговаривал маму целый месяц, чтобы она отпустила меня. А теперь… – Шорр шептал себе.

– Тише, – Эван вынырнул из мыслекома и повернул голову на тяжёлую дверь с почти незаметным щитом с диафрагмой глаза из которого спускался меч – герба варностов, справа от трибуны. – Выходят.

Из двери вышли трое.

Первым вышел огромный варност, без крыльев, как все остальные, с тёмной стальной кожей.

За ним шёл Каибиган – в молодости он смеялся, так что смеялся весь дом. Теперь же взгляд его был ровным, как каменное русло, по которому давно не текла вода. Даже в гражданской одежде он выглядел как военный: всё в нём – от выправки до резких движений – кричало о дисциплине.

Последней вышла Лагуна – мать Эвана – губернатор и дипломат – женщина с острыми плечами и упрямым подбородком. Но сейчас, рядом с мужем и с массивным варностом, она казалась хрупкой, почти девочкой. Только во взгляде, в лёгком дрожании губ читался вулкан, готовый в любой момент взорваться. Но всё же она шла твёрдо, как будто ноги у неё были из стали.

Варност без остановки подошёл к трибуне. Его голос разнёсся по залу, будто произносил приговор не людям, а судьбе. Ни одного лишнего вздоха, ни одного лишнего звука. Каждое слово точное и самодостаточное.

– Ваши милости: Каибиган бер Кингсли – Амик, губернатор Лагуна бер Амик-Кингсли, Шорр анн Кейн-Кан, гражданин Кейна Эван анн Кингсли-Амик.

Варност обвёл их взглядом, как будто зафиксировал всех четверых.

– За нарушение общественного порядка на территории независимого Казибикота, вы лишаетесь права входа в любой из городов мегаполиса сроком на один год. Решение вступает в силу немедленно. Обжалованию не подлежит, – голос варноста звучал как скрежет механизмов, лишённый интонации. Его глаза-сенсоры даже не фокусировались на лицах – он просто считывал данные.

Слова обрушились на Шорра, как нож, что точно срезает шкурку с фрукта. Он сглотнул.

Рядом Эван чуть опустил голову. Его скулы напряглись.

Лагуна шагнула вперёд – хотела, казалось, возразить, сказать, что это наглость, что это варварство, но сдержалась. Она знала, что публичный спор с Верховным Судом варностов бесполезен и может лишь усугубить положение. Вся её ярость ушла в кулаки.

«Да как они могли наказывать моего Эвана и Шорра, ведь только что они с варностом просмотрели запись. На записи ясно и, без сомнений, видно: их дети защищались; эти двое хамов начали драку и как они потом сбежали», – думала она. Только пальцы губернатора сжались на руке мужа.

Каибиган молчал. «Варност вынес приговор формально. Факт драки есть, участники имеются, приговор ясен». – Глаза адмирала оставались спокойными.

Но когда он заметил, ярость в глазах супруги, уголки его губ чуть дрогнули. Это была, радость от чистого чувства любви: – Моя огненная Лагуна. Он любил её за это – за огонь, за взрывной характер, за то, что она всегда была живой и бурлящей – именно такой, как при их знакомстве.

Варност оглядел всех по очереди, будто запоминая, затем нейтрально спросил:

– Всё ли вам ясно? Ваша Милость губернатор Лагуна Амик-Кингсли?

Лагуна ответила:

– Более чем, – голос её был сильным и грозным.

– Я вас более не задерживаю, – варност кивнул охране на дверях.

Двери распахнулись. Крылатые варносты у дверей раздвинулись, как автоматические шторы.

Чета Кингсли – Амик прошла сквозь них не оглядываясь. Шорр и Эван – следом, словно тени, стараясь, чтобы их никто не остановил и не обратил на них внимание.

«Но ведь тех троих никто так и не поймал. Почему приговор вынесен только нам? Неужели их система настолько слепа?» – думал Шорр, следуя за семейством Кингсли, не понимая судебную систему Казибикота.

***

Из холодного зала суда их проводили в ещё более холодное, хотя и роскошное, заточение.

Док для очень важных персон. Роскошный флиппер – длинный, с мягкими изгибами корпуса – стоял на своей площадке, освещённый направленным светом прожекторов, как сцена в театре, на которой пусто.

Внутри было стерильно и тихо. Всё в нём блестело, всё пело о статусе, но Шорру казалось, что они заключённые, которых перевозят в отдельной капсуле, чтобы не позориться перед остальными.

Пилот даже не поздоровался. Знал, кто заходит. Знал, что говорить не нужно.

Эван первым зашёл в трюм. Шорр – следом.

Он чувствовал себя ненужным, как пятно на мундире.

Отец Эвана и его мать остались у трапа, что-то спокойно обсуждали через мыслеком.

Дети сели. Шорр – сгорбившись. Эван – прямо, но руки дрожали. Он чувствовал, как в нём копилась злость. На всё.

– Те двое толстых хотели пожизненное. Для нас. Для родителей. Всех. Я слышал. Папа включил мыслеком. Хотел, чтоб я видел.

– Ого, – ответил Шорр и затих, ещё более сжавшись. – Чего это так сурово?

По трапу поднялся адмирал с женой.

Каибиган остановился. Посмотрел. Как будто хотел что-то сказать. Но нет – ушёл.

Лагуна шагнула к ним, задержалась на миг.

– В дальнейшем… – сказала она, не глядя, почти шепча, – …будьте осмотрительнее. Зависть очень страшна, особенно когда неграждане чувствуют минимальную власть.

Шорр опустил голову:

– Простите, тётя Лагуна. Я всё понял. Правда.

Она коротко кивнула. Затем повернулась и ушла в кабину пилота следом за мужем.

Они остались вдвоём. Внутри трюма было тихо, стерильно. Совсем не так, как снаружи. Шорр прижался лбом к холодному глоэкрану-иллюминатору, по которому поползли первые жирные капли дождя.

За бортом флиппера медленно проплывали башни Казибикота словно прощались. Город погружался в вечерние сумерки, и его огни, зажигаясь один за другим, казались такими же недоступными, как далёкие звёзды. Он гас навсегда – на год, на жизнь, на что-то большее, чем просто запрет.

Шорр старался запечатлеть в памяти последние огни города аттракционов, который он едва успел узнать. Он вспомнил, как представлял этот день: смех, победы, восторг. Вместо этого – тихий трюм и холод стекла. Город аттракционов манил огнями.

***