Франко. Самая подробная биография испанского диктатора, который четыре десятилетия единовластно правил страной

Однако 22 июня 1921 года, перед началом наступления, один из батальонов Легиона без объяснения причин перебросили под Фондак (Fondak). Когда после изматывающего марш-броска они прибыли на место, им приказали следовать через Тетуан далее к Сеуте. Добравшись до Тетуана, они по слухам узнали о военной катастрофе под Мелильей. В Сеуте слухи подтвердились. Их погрузили на борт военного транспорта «Сьюдад де Кадис» и направили в Мелилью[127]. К сожалению, они не ведали о масштабах катастрофы. Генерал Фернандес Сильвестре слишком растянул свои войска по берегу Амекрана в сторону залива Алусемас и потерпел сокрушительное поражение от Абд эль-Керима. От населенного пункта Анваль (Annual), где Сильвестре был разбит, войска отступили, и отступление продолжалось три недели, пока испанцы не оказались отброшенными к самой Мелилье. Практически все гарнизоны были уничтожены. Все приобретения последнего десятилетия, пять тысяч квадратных километров бесплодной, покрытой низкорослым кустарником земли, завоеванной ценой огромных материальных средств и тысяч человеческих жизней, были потеряны всего за несколько дней. На выдвинутых навстречу противнику постах близ населенных пунктов Мелилья, Дар-Дриус, Монте-Арруит и Надор произошли массовые истребления испанских солдат. За несколько недель их погибло до девяти тысяч. Повстанцы подошли к окраинам охваченной паникой Мелильи, но, ограничившись грабежами, не стали брать ее, хотя город остался, по существу, без защиты[128].

В этот момент прибыли подкрепления, в том числе и Франко со своими легионерами, которые появились в Мелилье 23 июля 1921 года. Им был отдан приказ удержать город любой ценой[129]. Легион вначале был занят укреплением обороны города, а потом – подступов к нему с юга. Со своих оборонительных позиций на холмах под Мелильей Франко мог наблюдать за осадой остатков гарнизона населенного пункта Надор, но его просьба пойти с подразделением добровольцев на выручку осажденным была отклонена. Поражение следовало за поражением. Второго августа пал Надор, 9 августа – Монте-Арруит[130]. Отдельные подразделения Легиона посылали на поддержку других частей, дислоцированных в этом районе, они сопровождали колонны с провиантом, они приходили на помощь защитникам блокгаузов на самых опасных направлениях. Чтобы выполнить поставленные задачи, офицерам и легионерам приходилось не спать круглыми сутками[131]. Благодаря прессе и опубликованному дневнику Франко, роль, которую он сыграл в обороне Мелильи, помогла ему приобрести славу национального героя. И он укрепил эту репутацию снятием осады с Касабоны, когда его конвой нанес неожиданный удар по осаждавшим Касабону марокканцам[132]. Во время боев с племенами он научился умело использовать топографические особенности местности, вступая при этом в противоречия с боевыми уставами армии[133].

К 17 сентября Беренгер собрал достаточно сил, чтобы перейти в контрнаступление с целью вернуть часть потерянных территорий. Легион снова оказался в авангарде. В первый день наступления под Надором Милян Астрай был серьезно ранен в грудь. Он упал на землю со словами: «Меня убили, меня убили!» Потом привстал и крикнул: «Да здравствует король! Да здравствует Испания! Да здравствует Легион!» Его унесли на носилках, а командование перешло к Франко.

Когда молодой майор и его войска вошли в Надор, они увидели там горы незахороненных, разлагающихся трупов своих товарищей, убитых шесть недель назад. Франко писал потом, что Надор с его горами трупов, валяющихся вперемешку с награбленным и брошенным марокканцами добром, представлял собой «огромное кладбище»[134]. В последующие недели Франко со своими легионерами принял участие еще в нескольких подобных операциях, в частности 23 октября он освобождал Монте-Арруит. Франко не видел противоречия в том факте, что, с одной стороны одобряя зверства своих людей, он, с другой стороны, приходил в ужас при виде сотен изуродованных трупов испанских солдат в Монте-Арруите. Он и его люди покидали Монте-Арруит, «унося в сердцах страстное желание отомстить и так наказать их, как еще никого и никогда не наказывали»[135]. Франко вспоминал, как во время одного наступления капитан приказал своим людям прекратить огонь, потому что перед ними были женщины. И один старый легионер проворчал: «Но это же фабрики по производству марокканцев». «Мы все засмеялись, – пишет Франко в дневнике, – а потом вспомнили, что во время наших поражений именно женщины проявляли особую жестокость, приканчивая раненых и сдирая с них одежду, платя таким образом за принесенные им блага цивилизации»[136].

Восьмого января 1922 года под натиском войск Беренгера пал Дар-Дриус. Многое из того, что было потеряно после поражения под Анвалем, удалось вернуть. Франко не забыл судьбы испанских солдат, перебитых марокканцами в Дар-Дриусе в 1921 году, и возмущался тем, что Легиону не позволили вступить в это селение и отомстить[137]. Однако спустя несколько дней они не упустили своего шанса. Произошел случай, который позволил галисийской прессе говорить о «хладнокровии, бесстрашии и презрении к смерти», проявленными «нашим любимым Пако Франко». Под Дар-Дриусом был атакован блокгауз, и осажденные легионеры обратились за помощью. Командир испанских войск в городке приказал выступить всему батальону, но Франко сказал, что ему хватит дюжины смельчаков, и попросил выйти добровольцев. Когда все сделали шаг вперед, он отобрал двенадцать человек и отправился с ними на выручку осажденным. Атака марокканцев на блокгауз была отбита. На следующее утро Франко и его двенадцать добровольцев вернулись, неся в качестве трофеев двенадцать окровавленных голов туземцев (barqueсos)[138].

Отправляясь в отпуск, Франко непременно навещал в Астурии Кармен Поло. Во время этих поездок в Овьедо он, как прославленный герой, был желанным гостем в домах местной аристократии. И самому Франко нравились такие визиты, а почтение к дворянству и аристократии осталось в нем на всю жизнь[139]. Пообтершись, он начал заводить в обществе связи, которые помогут ему в дальнейшей жизни, и начал заботиться о своем общественном лице, из чего можно сделать вывод о масштабах его тогдашних амбиций. За ним стали охотиться газеты. В интервью, в речах на банкетах, данных в его честь, в его собственных публикациях он начал сознательно создавать себе образ самоотверженного героя. Вскоре после принятия от Миляна Астрая Легиона он получил поздравительную телеграмму от мэра (alcalde) Эль-Ферроля. В перерыве между боями он нашел время скромно ответить: «Для Легиона большая честь получить ваше приветствие. Я просто исполняю свой солдатский долг. Горячий привет городу от легионеров»[140]. Для Франко того времени это было типично – показать себя храбрым, но скромным офицером, думающим только о своем воинском долге. Это был образ, в который он твердо верил и который старательно выносил на публику. Выходя от короля после аудиенции, данной ему в начале 1922 года, он сообщил репортерам, что король обнял его и поздравил с успешным командованием «Терсио» после того, как Милян Астрай выбыл из строя. «В том, что он сказал обо мне, есть некоторое преувеличение. Я просто выполняю свой долг. Солдаты – вот подлинно смелые люди. С ними можно идти куда угодно»[141]. Вряд ли правильно будет сказать, что Франко открыто лицемерил, делая заявление в таком духе. Несомненно, молодой майор видел себя таким, каким в напыщенных выражениях описал в дневнике. Как бы там ни было, стиль его различных интервью и то, что он предал свой дневник гласности в конце 1922 года, раздавая его экземпляры направо и налево, позволяют предположить, что он уловил, как важно находиться в центре внимания, чтобы успешно пройти вожделенный путь от героя до генерала.

Глава 2

Становление генерала

1922–1931 годы

Франко еще только закладывал основы своего общественного имиджа, а среди солдат он уже пользовался большой популярностью благодаря тщательной разработке планов боевых операций и своему личному участию в вылазках во главе подразделения. Он любил штыковые атаки, считая их мощным средством устрашения противника. Его подвиги широко освещались в испанской прессе, из него сделали национального героя, «аса Легиона». Генерал Хосе Санхурхо, один из героев африканской кампании и командир Франко, как-то пообещал ему: «Вы попадете в госпиталь не от пули марокканца – я сам сшибу вас камнем, если еще раз увижу в бою на коне»[142].

В июне 1922 года Санхурхо представил Франко к званию подполковника – за действия при взятии Надора. Поскольку высшие военные инстанции были все еще заняты разбором катастрофы под Анвалем, представлению не дали ходу. Тем не менее Милян Астрай был произведен в полные полковники, а сам Санхурхо – в генерал-майоры. Франко же просто наградили медалью. Возмущенный критикой армии со стороны гражданских властей и намерениями правительства уйти из Марокко, Милян Астрай сделал ряд необдуманных заявлений, и 13 ноября 1922 года его отстранили от командования Легионом. К досаде Франко, его не поставили на место Миляна, поскольку он был слишком молод и имел всего лишь звание майора. Командиром стал подполковник Рафаэль де Валенсуэла из «регуларес». Обойденный по службе, Франко ушел из Легиона. Человек, который вместе с Миляном стоял у истоков этого военного формирования, должно быть, посчитал для себя неприемлемым оказаться заместителем у новичка[143]. Франко попросился в Испанию и был направлен обратно в Овьедо.

К неудовольствию большинства армейских офицеров, провал под Анвалем усилил пацифизм левых и нанес урон репутации армии и короля. Получило широкое распространение мнение о том, что именно Альфонс XIII подстрекал Сильвестре к молниеносному наступлению[144]. В августе 1921 года генералу Хосе Пикассо было поручено расследовать причины поражения. Доклад Пикассо заканчивался обвинением тридцати девяти офицеров, включая Беренгера, которому 10 июля 1922 года пришлось уйти с поста верховного комиссара в Марокко. Осенью 1922 года выводы Пикассо оказались на рассмотрении комитета кортесов, вошедшего в историю, как «Комитет по ответственности», и созданного с целью дать политическую оценку военному поражению. При обсуждении блестящий оратор, депутат от социалистов Индалесио Прьето заявил, что армию поразила коррупция, а потому опрометчивость Сильвестре не могла не привести к поражению. Депутат-социалист призвал к закрытию военных академий, роспуску интендантской службы и увольнению из армии высших офицеров-«африканцев». Его речь была опубликована и разошлась на листовках в сотнях тысяч экземпляров[145].

Беренгера заменил генерал Рикардо Бургете, под началом которого Франко служил в Овьедо в 1917 году. Бургете в качестве верховного комиссара следовал предписаниям правительства умиротворять повстанцев подачками, а не военной силой. Двадцать второго сентября 1922 года он заключил сделку с разжиревшим и потерявшим боевой пыл эль-Райсуни. В результате эль-Райсуни стал правителем Джибалы от имени Испании, получил свободу рук и большую сумму денег. Поскольку испанцы уже обложили эль-Райсуни в его резиденции – городке Тасарут, центре провинции Джибала, – его власть стала бы ничтожной, приди испанцам в голову занять этот населенный пункт. Но власти продолжали вести непоследовательную половинчатую политику, и испанские войска ушли с территории, контролировавшейся человеком, который был на грани поражения. У того прибавилось денег, и власть его укрепилась.

Целью Бургете было умиротворение племен на западе, чтобы спокойно разделаться на востоке с более опасным Абд эль-Керимом. Осенью, после попытки провести с ним переговоры о выкупе испанских пленных, Бургете перешел в наступление. В качестве исходной позиции Бургете собирался использовать возвышенность, на которой находилось селение Тиси-Асса (Tizi Azza), к югу от Анваля. Однако, пока он готовился, рифские племена первыми ударили по испанцам, это случилось в начале ноября 1922 года. Обосновавшись на горных склонах над городом, они обрушили огонь на гарнизон, в результате чего войска потеряли две тысячи убитыми и ранеными, и испанцам пришлось на всю зиму перейти в оборону[146].

Ухудшение ситуации в Марокко и нерешительность Бургете, возможно, убедили Франко, что он сделал верный шаг, уйдя из Легиона, какими бы соображениями он ни руководствовался. Когда по дороге в Астурию он проезжал через Мадрид, то был осыпан почестями. Король 12 января 1923 года наградил его Военной медалью и удостоил чести называться камергером (gentihobre de camara), причислив таким образом к элитной категории военных придворных[147]. Его поклонники устроили в честь героя обед.

В это время вышел из печати и лестный для Франко краткий биографический очерк, подготовленный каталонским журналистом и писателем Хуаном Феррагутом. Теперь, когда приближалась женитьба, героизм уходил на второй план, а его место заняли серьезные и амбициозные планы[148]. У Феррагута же Франко еще представлялся старательным служакой. Скоро такому образу суждено будет исчезнуть. Однако барабанный патриотизм и романтический героизм, воспетый на многих страницах книги, дают веские основания полагать, что Франко наложил на себя личину неустрашимого героя пустынь отнюдь не спонтанно. Когда Феррагут спросил Франко, почему тот покинул Марокко, Франко ответил: «Потому что мы там больше ничего не делаем. Там больше не стреляют. Война стала такой же работой, как и любая другая, разве что более изматывающей. Мы теперь не живем, а существуем». Ответы Франко явно подготовлены, что позволяет предположить его тщательную работу над своим общественным образом. На вопрос Феррагута, любит ли Франко боевые действия, тридцатилетний майор ответил: «Да… По крайней мере, любил до настоящего времени. Я считаю, что у солдата бывает два периода: война и учеба. Я прошел первый период и теперь хочу учиться. Раньше война была делом простым. Единственное, чем нужно было обладать, это отвагой. А теперь война усложнилась, это, пожалуй, самая трудная из наук». Феррагут описывает его мальчишескую внешность: «Его загорелое лицо, черные блестящие глаза, курчавые волосы, определенная робость в речи и жестах и открытая улыбка делают его похожим на ребенка. Когда его хвалят, он заливается румянцем, словно девушка, которой польстили». Франко не принимает похвал, как и подобает герою: «Но я ничего такого не сделал! Опасность не так велика, как думают. Все можно вытерпеть, нужно только немного выносливости».

О своих самых ярких впечатлениях во время войны Франко сказал: «Запомнился один день в Касабоне. Это был, пожалуй, самый тяжелый день войны. Вот тогда мы поняли, что значит Легион. Марокканцы крепко нажали, нас разделяли всего двадцать шагов. С нашей стороны было полторы роты. Сто человек были убиты и ранены. Люди падали по нескольку сразу, почти все раненные в голову или в живот, но это не поколебало нас ни на миг. Даже истекая кровью, раненые кричали: «Да здравствует Легион!» Глядя на них, таких мужественных и таких отважных, я был взволнован до глубины души». В ответ на вопрос, испытывал ли он страх, он улыбнулся, словно вопрос озадачил его, и смущенно ответил: «Не знаю. Никто не знает, что такое смелость и страх. У солдата это складывается в чувство долга, патриотизма». Романтическая нотка прозвучала и в ответах о матери и невесте, которые ждут не дождутся его. Феррагут напрямую спросил его: «Вы влюблены, Франко?» На что тот любезно сказал: «Ну а вы как думаете? Я же и еду в Овьедо, чтобы жениться»[149].

Двадцать первого марта 1923 года Франко приезжает в Овьедо, где в ореоле своих военных подвигов становится лакомым объектом на различных торжествах. В начале июня местное общество не поскупилось на великолепный банкет, на котором Франко преподнесли золотой ключ – символ недавно присвоенного ему статуса камергера. Деньги на ключ собирали по подписке. Франко еще не получил требовавшегося в его новом положении разрешения короля на вступление в брак, но, учитывая, что это было простой формальностью, церемонию назначили на июнь. Однако пока Кармен и Франсиско ждали разрешение двора, их планы вновь претерпели изменения. Франко поехал в Эль-Ферроль, где провел с семьей большую часть мая. А в начале июня Абд эль-Керим развернул новое наступление на Тиси-Ассу, ключевой пункт в обороне Мелильи. Если бы Тиси-Асса пала, то тут же, как костяшки домино, за ней последовали бы и другие испанские оборонительные позиции. Пятого июня 1923 года новый командир Легиона подполковник Валенсуэла погиб во время успешной операции по снятию блокады[150].

На чрезвычайном заседании правительства, состоявшемся тремя днями позже, было принято решение, что наиболее подходящей кандидатурой на место Валенсуэлы является Франко. Военный министр генерал Айспуру телеграфировал ему о производстве в чин подполковника с отсчетом времени присвоения с 31 января 1922 года и о назначении его королевским указом командиром Легиона. Бракосочетание вновь было отложено. Утешением за временную потерю жениха для амбициозной Кармен могло служить его повышение по службе, знаки королевского августейшего внимания и возросший престиж Франко в ее родных местах. Хотя, когда у нее брали интервью в 1928 году, она говорила о своем беспокойстве по поводу отсутствия Франко и его главном недостатке – тяге к Африке[151].

Прежде чем покинуть Испанию, Франко побывал на банкетах, устроенных в его честь в клубе автомобилистов Овьедо и в мадридском отеле «Палас». Одна из главных астурийских газет посвятила целую первую полосу его назначению и его воинской доблести. Тут же были напечатаны восторженные отзывы генерала Антонио Лосады, военного губернатора Овьедо, маркиза де ла Вега де Ансо, и других представителей местной знати[152]. Давая субботним вечером 9 июня интервью на банкете в клубе автомобилистов, Франко предстал перед общественностью идеальным молодым героем – напористым, храбрым и, сверх того, скромным. Он отказался говорить о своей особой смелости и объяснил, что наравне с другими подвержен нервозности на поле боя. Он перебивает журналиста, пытающегося пропеть ему панегирик, и говорит: «Я делал то, что делали все легионеры. Мы сражались с желанием победить, и мы побеждали». Осторожное напоминание обо всем, с чем он расстается, вызвало было у Франко легкий всплеск эмоций, но он быстро справился с ними. Когда журналист льстиво заметил: «Как же обрадуются бравые легионеры, узнав об этом назначении», Франко ответил: «Обрадуются? Почему? Я такой же офицер, как…» Но тут его перебил проходивший бывший легионер, который сказал: «Скажите: да, обрадуются. Конечно обрадуются». Словно находясь на страницах романтической повести, Франко скромно улыбнулся и ответил: «Не надо меня перехваливать. Но вы правы, эти парни очень хорошо ко мне относятся».

Заканчивалось интервью изложением Франко своих планов. И здесь он снова намекнул о приносимой им жертве. В его ответе содержалась любопытная смесь энтузиазма взрослого человека и нарочитой высокопарности: «Планы? Их продиктуют обстоятельства. Повторяю, я простой солдат, выполняющий приказы. Я поеду в Марокко, посмотрю, как там идут дела. Поработаем с полной отдачей, а как только вырвусь в отпуск, поеду в Овьедо, чтобы… сделать то, что я считал уже свершившимся и чему препятствует служба, которая берет верх над чувствами, даже теми, что пустили глубокие корни в душе. Когда Родина зовет, может быть только один быстрый и четкий ответ: «Есть!»[153] Несомненно, это и другие интервью того периода показывают гораздо более привлекательного Франко, чем тот, каким он позже предстал на деле, и в значительной мере это объясняется все возраставшим и разлагающим влиянием лести и похвал. Военный министр и будущий президент Второй республики Нисето Алкала Самора считал ровесника Франко и его конкурента Мануэля Годеда более многообещающим офицером. Однако ему нравилась нарочитая скромность Франко, «потеря которой, когда он стал генералом, сильно повредила ему»[154].

Спустя неделю после посещения Мадрида Франко прибыл в Сеуту и вскоре оказался в гуще боевых действий. Вскоре Абд эль-Керим повел атаку на Тиси-Ассу и одновременно на Тифаруин, испанский укрепленный пункт на реке Керт к западу от Мелильи. Около девяти тысяч человек участвовало в осаде Тифаруина, и осада была снята лишь с помощью двух батальонов Легиона, которыми командовал Франко[155].

В руководстве армией накопилось столько недовольства предательскими действиями, как там считали, гражданских политиков в Марокко, что с начала 1923 года в двух группах высших генералов – в Мадриде и Барселоне, где верховодил Мигель Примо де Ривера, – начали поговаривать о военном перевороте[156]. Двадцать третьего августа произошел инцидент, ускоривший развитие событий. В Малаге возникли беспорядки, в рядах призывников, готовившихся отправляться в Африку. В возникшей суматохе имели место нападения на офицеров и сержантов. Некоторые рекруты были просто пьяны, но среди бунтовавших были каталонские и баскские националисты, выступавшие под политическими лозунгами. Порядок был в конечном итоге восстановлен гражданской гвардией. При этом был убит сержант инженерно-саперных войск, и в убийстве обвинили капрала-галисийца Санчеса Барросо. Его немедленно отдали под суд и приговорили к смертной казни. После Анваля в народе еще более укрепилось неприятие войны в Марокко, к этому добавилось возмущение смертным приговором. Двадцать восьмого августа по просьбе кабинета министров король помиловал Санчеса Барросо. Офицерский корпус был возмущен очередным унижением, которому он подвергся в Малаге, отрицательным отношением общественности к миссии военных в Марокко и неуважением к офицерам, якобы нашедшим выражение в акте помилования[157].

Тринадцатого сентября эксцентричный, как Фальстаф, генерал Мигель Примо де Ривера произвел попытку военного переворота, поддержанную его гарнизоном в Каталонии и гарнизоном в Арагоне, который находился под командованием его друга генерала Санхурхо. Можно много спорить о причастности короля к перевороту. С уверенностью можно сказать, что он снисходительно отнесся к удару по представляемой им конституционной монархии и спокойно смирился с авторитарным правлением военных. После прошедших с 1917 года шести лет нестабильности и спорадических кровопролитий среди «регенерационистов» стали модны призывы привести к власти «железного хирурга». Поэтому военная директория, установленная Примо де Риверой, была встречена лишь символическим сопротивлением, поскольку людям надоела система удельных князьков. Многими слоями населения правление военных было воспринято с весьма радужными ожиданиями[158]. Хотя взаимное уважение на данной стадии их карьер объединяло Франко и Санхурхо, ни большинство офицеров Легиона, ни их командир не испытали особого воодушевления по поводу переворота. Они видели в основной массе офицеров, стоявших за Примо, бывших членов «хунт обороны», другими словами, людей, выступивших против продвижения в званиях по заслугам. Вдобавок они были осведомлены, что сам Примо выступал за уход Испании из Марокканского протектората[159]. Однако в принципе Франко не возражал против захвата военными власти, особенно учитывая, что одобрение королем его брака было получено 2 июля[160]. Итак, мысли его были заняты новым местом службы и предстоящей женитьбой.

Тридцатилетний Франсиско Франко женился на двадцатиоднолетней Марии дель Кармен Поло в церкви Сан Хуан-эль-Реаль в Овьедо в понедельник 22 октября 1923 года. Ожидалось, что благодаря славе и популярности героя африканской войны огромные толпы благожелателей и случайных зевак соберутся вокруг церкви и по пути следования свадебной процессии. К 10.30 утра церковь была полна, толпа запрудила прилежащие улицы. Полиция с трудом справлялась с подъезжавшим транспортом. Как у камергера двора, посаженым отцом (la drino) на его свадьбе был сам Альфонс XIII, которого представлял военный губернатор Овьедо. Генерал Лосада взял Кармен за руку, и они вошли в церковь под королевским балдахином (palio). Эта честь, а также растущая популярность Франко вынесли его женитьбу в светские новости не только местных, но и центральных газет. Франко был одет в полевую форму Легиона, при всех наградах. Церемонию проводил военный капеллан, а органист исполнял любимые марши Франко. Когда новобрачные вышли из церкви, собравшиеся приветствовали их громкими выкриками и аплодисментами. Толпа последовала за автомобилями к дому Поло и там продолжала выкрикивать приветствия[161]. Это бракосочетание явилось величайшим событием в жизни Овьедо, а вершиной события оказался великолепный свадебный банкет[162]. Отца Франко, Николаса Франко Сальгадо-Араухо, на церемонии не было. Как и можно было ожидать, этот брак оказался весьма прочным, хотя и не изобиловал эмоциями[163]. Пять лет спустя, вспоминая о дне бракосочетания, Кармен скажет: «Я думала, что это все во сне или что я читаю красивый роман о себе самой»[164]. Среди великого множества телеграмм было коллективное поздравление от женатых мужчин Легиона и еще от одного из батальонов, который приветствовал Кармен в качестве своей названой матери[165].

Высокое положение невесты и жениха получило дополнительное подтверждение: среди подписавших брачное свидетельство были два местных аристократа – маркиз де ла Родрига и маркиз де ла Вега де Ансо. Елейный тон сообщений в местной прессе указывает не только на престиж, которого добился Франко, но и на заискивания, которыми он удостаивался во множестве. «Вчера Овьедо сопереживал мгновениям личного, так выстраданного счастья и был полон радостного ликования. Причиной стало обручение Франко, бравого и любимого народом командира Легиона. Велико было желание пары получить благословение своей любви перед алтарем, и не менее безмерным было желание публики увидеть их счастливыми, а их мечты осуществившимися. Этой чистой любви все мы, кто знает Франко и Кармен, отдали частицу своих сердец, мы жили их заботами, их тревогами, сочувствовали их оправданному нетерпению. От короля и до последнего почитателя героя, все мы едины в пожелании, чтобы эта любовь, преодолевшая столько препятствий, обрела божественное благословение, которое повело бы в царство высшего счастья»[166]. «Перерыв в ратных делах славного испанского воина стал для него триумфальным апофеозом. Нежные слова, которые благородный солдат прошептал на ухо своей прекрасной возлюбленной, стали божественным заключением освящения их брака»[167]. Один мадридский журнал предпослал материалу о свадьбе заголовок: «Бракосочетание героического каудильо»[168]. Это было одно из первых употреблений выражения «каудильо» в отношении Франко. Легко представить, как такая лесть взращивала самомнение Франко.