Курсант. Игорь Громов

Когда преподаватель включил одну из ламп – тихо, почти буднично – воздух в комнате замерцал невидимыми раньше узорами.

Стол свечением отразил след чужих пальцев.

Папка – отпечаток ладони.

Ручка – невидимую полоску жира.

Книга – смазанную линию, которая раньше была обычной тенью.

Игорь стоял неподвижно – заворожённо, тихо, почти благоговейно.

Он не просто смотрел – он впитывал.

Он видел, как мир раскрывает свои тайные слои, как под привычной оболочкой вещей живёт другой уровень реальности – тот, что предназначен для тех, кто умеет смотреть дальше очевидного.

– Это… потрясающе… – прошептал Дмитрий, будто боялся нарушить магию света.

– Мир всегда такой, – сказал Игорь. – Просто большинство смотрит только на поверхность.

Сева поёжился:

– Я минимум три раза за день пожалел, что вообще существую.

И уже совсем под вечер они попали на маленькую, но важную лекцию по поведенческому анализу, где преподаватель включал видеозаписи допросов и останавливал кадр на тех мгновениях, что были незаметны для непосвящённого глаза: лёгкое подёргивание века, микроскопическое движение плеча, задержанный вдох, приподнятая бровь, заминка перед словом – всё то, что может сказать больше, чем часовая речь.

Игорь сидел, поглощённый настолько, что казалось, мир вокруг исчезает, остаются только лица на экране, дыхание допросной комнаты, дрожащие голоса, неподвижные пальцы.

Дмитрий сидел рядом, чуть наклонённый вперёд, и записывал всё – не пропуская ни одного важного наблюдения.

Сева пытался не отставать, но было видно, как много ему ещё предстоит понять – хотя желание быть частью этого огромного мира у него было искренним и ярким.

Когда последний кадр погас, и преподаватель сказал привычное «На сегодня всё», ребята вышли из аудитории так, будто прошли десять километров пешком – не от усталости тела, а от насыщенности мыслей.

– Ребята, жрать хочу, как тысяча волков! – вдруг выдал Сева, и в этом был такой отчаянный, почти трагический надрыв, будто все те лекции, которые обрушились на их головы за один-единственный день, высосали из него последние запасы энергии.

Это совершенно не было похоже на его мягкую, эмоциональную натуру – он выглядел так, будто весь день держался из последних сил и только сейчас позволил себе вздохнуть всем телом, расправить плечи, почувствовать, как в животе разверзлась та самая первобытная пропасть голода, которую ничем, кроме еды, не утолить.

– Пойдёмте подкрепимся.

Игорь в этот момент ощутил, что его собственный желудок не просто напомнил о себе, а будто рыкнул зверем – глубоко, протяжно, остро. Это было настолько неожиданно, что он даже остановился, чувствуя, как где-то внутри пробуждается нечто древнее, сильное, такое, что способно сорваться и унести с собой всё, что попадётся на пути. Он поймал себя на мысли, что действительно голоден, как тысяча волков, как целая стая, как будто всё, что они сегодня увидели и услышали – формалин, полигоны, психология, правда профессии – сожрало его силы подчистую.

И как только мысль о еде проникла в голову, она сразу разрослась, стала почти физической потребностью.

– Гениальная идея, Сева, – немедленно поддержал Дмитрий, у которого глаза тоже слегка потемнели от простого осознания, что «пообедать» – это не каприз, а необходимость, без которой человечество бы давно вымерло. – Я готов быка слопать.

И вот они, втроём, как будто внезапно ставшие каким-то маленьким отрядом, двинулись по коридору Академии, которая в этот час гудела так, что можно было подумать: стены живые, дышат, слушают, отвечают эхом.

Коридор был наполнен тысячей разных звуков: чей-то смех, громкие шлепки подошв по линолеуму, негромкие споры о методиках допроса, звон ложек, привязанных к чьим-то рюкзакам, шаги старшекурсников – уверенные, широкие, совсем не такие, как у первокурсников, которые ещё пытались держать осанку так, чтобы выглядеть повзрослевшими.

Был запах свежего хлеба – лёгкий, дразнящий, почти невидимый, как шлейф утреннего тумана. Где-то тянуло тушёной капустой, где-то – жареной курицей, где-то – сладким, густым компотом, и всё это смешивалось так чарующе, что казалось: сама Академия готовит для них что-то, чтобы впервые накормить своих детей.

– Господи… пахнет едой… – простонал Сева, и в этом стоне было такое блаженное отчаяние, что Дмитрий усмехнулся.

– Это физиология, – сказал он тихо. – Гипоталамус.

– Очень прошу, – вздохнул Сева, – скажи своему гипоталамусу, что я сейчас упаду.

– Падай ближе к кассе, – с усмешкой заметил Игорь, – там помогут быстрее.

И в этой маленькой реплике, в этих коротких словах было что-то такое естественное, такое негромкое, тёплое, будто они втроём уже прошли через что-то большое, и теперь между ними возникла та самая невидимая ниточка, которая, может быть, и есть начало настоящей дружбы.

Столовая оказалась огромной – шумной, яркой, полной людей, света, запахов, движения. Двери распахивались бесконечно, и в них словно вливались новые и новые волны студентов, которые искали место, где присесть, где уткнуться в тарелку с супом, где отдышаться после тяжёлого дня.

Столы были заставлены подносами, чайными кружками, салфетками, кто-то громко обсуждал преподавателя по криминалистике, кто-то нервно щёлкал ручкой, кто-то уже спал, положив голову на руки. Все места у окон были заняты старшекурсниками, которые излучали такую уверенность и расслабленность, будто они знали все тайны мира.

Троица взяла подносы – каждый по-своему. Сева – так, что поднос едва не выскользнул у него из рук; Дмитрий – аккуратно, размеренно, словно даже этот жест был частью его внутреннего порядка; Игорь – ровно, спокойно, будто поднос был инструментом. Очередь тянулась медленно, но пахла так щедро и вкусно, что казалось: они не стоят, а плывут по какой-то ароматной реке, где каждая волна приносит запах котлет, свежего хлеба, горячего чая, от которого поднимается пар, похожий на маленькие облака.

Сева, стоя у раздачи, выдохнул:

– Мне две котлеты… нет, три… нет… три с половиной можно?

Повариха – суровая женщина с такой монументальной энергетикой, что можно было подумать, что она когда-то командовала армией – посмотрела на него стальными глазами.

– Две.

– Но я же умираю!

– Потом воскреснешь.

Игорь взял рис с подливкой, 2 котлеты и салат – автоматически, точно, без раздумий, будто его тело само знало, что ему нужно. Дмитрий выбрал овощной суп и рыбу – неторопливо, с той самой расчётливой вдумчивостью, которая была в нём во всём: и в словах, и в жестах, и в том, как он смотрел на людей.

Они нашли свободный столик – не лучший, не у окна, но тихий, укромный, сели, и почти одновременно трое вцепились в еду так, будто весь день не ели – а это почти так и было.

– Я, кажется, сегодня понял, – с набитым ртом говорил Сева, размахивая вилкой, как флагом капитуляции, – что следователь – это не профессия, а диагноз.

– У тебя – да, – отозвался Игорь, переключаясь с риса на салат.

– Ты ещё хуже, – возмутился Сева. – Ты весь день так смотрел, будто способен вычислить размер обуви человека по тому, как он вилку держит.

Дмитрий тихо, едва слышно рассмеялся – смех у него был мягкий, как будто внутри у него было целое озеро спокойствия.

– Он не по вилке, – сказал он. – Он по походке вычисляет.

– Боже… и это мои друзья, – драматично выдохнул Сева, чуть не уронив хлеб. – Один анализирует людей, другой – меня, а я… я просто хочу есть.

– Это тоже навык, – заметил Игорь.

– Есть?

– Жить.

Сева остановился, глядя на Игоря так, будто тот произнёс нечто эпохальное.

– Ты иногда говоришь такие вещи… – начал он.

– Не иногда, – вмешался Дмитрий, – а всегда.

Игорь лишь пожал плечами – спокойно, честно, без попытки скрыть, что для него это действительно естественно. Он не играл в мудрость. Он просто был собой.

В столовой становилось всё шумнее, кто-то смеялся так громко, что на мгновение перекрывал звон посуды, кто-то бродил между столами в поисках свободных мест, кто-то нёс сразу три стакана компота, пытаясь удержать равновесие. Время текло медленно, как густой мёд. Еда казалась невероятно вкусной – не потому, что она была особенной, а потому, что она была первой за день.

И тут… где-то среди этого шума, этого гомона, этого запаха котлет и хлеба… где в воздухе густо стояла энергия десятков молодых людей, стремящихся стать кем-то большим… Игорь вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он поднял глаза – и увидел её.

Ту самую девушку из аудитории психологии. Она стояла у выхода, держа поднос на согнутых руках, и смотрела на Игоря – не просто смотрела, а будто вспоминала каждое его движение, каждое слово, будто весь шум столовой растворялся для неё в туман, и оставался только он – один, отчётливый, светлый в её глазах. Она не улыбалась. Но что-то нежное, робкое, какое-то почти трепетное теплилось у неё в выражении лица – словно она впервые увидела человека, который ей правда понравился.

Но Игорь тут же вернулся к еде, не задержав на ней ни мысли. Не потому что не заметил – заметил. Но в нём не дрогнуло ни одной струны.

Он был голоден. Он был в Академии. Он был на своём пути. Всё остальное сейчас не имело значения. Кроме того, он еще в школе привык не реагировать на такие сигналы, считая это слабостью.

Он снова взял вилку, отломил кусок котлеты, почувствовал, как тепло поднимается от тарелки – и понял, что впервые за долгое время он в правильном месте, с правильными людьми, в правильный день. И что этот день, такой длинный, такой насыщенный, такой невероятный, станет точкой отсчёта – не в голове, а в сердце.

Они вывалились из столовой так, будто их не накормили, а реанимировали, и шли по коридору втроём, громко, свежо, с каким-то сумасшедшим вторым дыханием, которое приходит только тогда, когда поел после длинного, убийственно тяжёлого дня.

День уже чувствовался в теле как тяжёлое, но удивительно приятное утомление – то самое, когда ты понимаешь: прожил не просто часы, а что-то значительное, плотное, почти необъятное. Они шли втроём по длинному коридору, где лампы светили жёлтым, тёплым светом, похожим на осенние фонари, и казалось, что их шаги звенят в пустоте, хотя людей вокруг было достаточно.

– Я никогда в жизни столько всего не слышал за один день, – честно признался Сева, поправляя лямку рюкзака и разглядывая потолок так, будто там могла появиться разгадка его усталости. – У меня мозг сейчас плавает в формалине. И, по-моему, орёт.

– Это нормально, – сказал Дмитрий, мысленно всё ещё разбирая фразы преподавателей. – Сегодня было много информации. Очень много. Мозг адаптируется.

– Твой – да, – буркнул Сева. – Он вообще не человек. Он у тебя как компьютер, только без вирусов.

– Сева, – тихо сказал Дмитрий, – ты сегодня пять раз пытался написать слово «психология» с буквой «о» после «пс». У тебя в голове вирусы, не у меня.

Игорь слегка усмехнулся – едва заметно, как он умел, почти краем губ, и этот уголок улыбки был теплее, чем любые слова. Сева вздохнул, словно признал поражение, но на секунду лишь.

– Ну ладно… я просто… – он замялся, задумчиво хмыкнул, поднял взгляд на Игоря и вдруг очень серьёзно добавил: – Я всё равно хочу стать следователем. Даже если у меня будет… ну… тысяча попыток дописать это слово.

– Будет, – сказал Игорь, – если будешь стараться.

– «Если будешь стараться» … как будто я из детсада, – обиделся Сева. – Ты вот как-то всё время так говоришь… будто… будто уже знаешь всё наперёд.

– Я не знаю, – спокойно сказал Игорь. – Я наблюдаю.

Сева вдруг взорвался смехом – то ли от облегчения, то ли потому что котлеты внезапно оказались самыми вкусными в его жизни:

– Я, ребята, официально говорю: если завтра будет такая же жесть, я буду есть шесть котлет! ШЕСТЬ! Пусть эта женщина в белой шапочке потом сама мне объяснит, почему я умер!

Дмитрий хмыкнул, неожиданно громко, без своей обычной спокойной интеллигентности:

– Она тебя воскресит. Только чтобы ты не возвращался за котлетами.

– Сам такой! – Сева толкнул его плечом. – Ты видел, как она на меня смотрела?

– Да, – сказал Дмитрий. – Как на человека, который приходит на войну в сандалиях.

– Я В КРОССОВКАХ! – возмутился Сева.

Игорь покачал головой, но уголки губ снова дрогнули – он не мог не улыбнуться.

– Сева, – сказал он спокойно, – она смотрела на тебя, как на человека, который хочет три с половиной котлеты.

– Ну да! А что? – Сева округлил глаза. – Я что, не имею права хотеть три с половиной котлеты?!

И трое засмеялись – громко, по-настоящему, так, как смеются только молодые ребята, сбрасывая напряжение дня.

Когда они вышли на улицу, Питер вдохнул им в лица прохладой – не суровой, а какой-то бодрящей, университетской, сентябрьской.

Сева вдохнул полной грудью и сказал:

– Вот, блин… вот он – воздух свободы.

– Воздух формалина, – поправил его Дмитрий.

– Воздух свободы от формалина! – не сдавался Сева.

– Ты неисправим.

– Ты – тормоз.

– А ты – эмоциональная катастрофа.

– Спасибо! – радостно ответил Сева.

Игорь остановился – на одну секунду, но в этой секунде было столько смысла, сколько в целой лекции.

Он смотрел на здание – не глазами первокурсника, не глазами мальчишки, впервые попавшего в серьёзное учреждение. Он смотрел как человек, который нашёл место, прекрасно подходящее его внутреннему устройству: где каждой клеточке было понятно, зачем она здесь, ради чего, куда идти дальше.

Слева от него Сева, размахивая руками, эмоционально описывал Дмитрию, как он «всё понял про кровь и отпечатки, но не уверен, что хочет это проверять дома». Дмитрий слушал его внимательно, тепло, с тем спокойствием, которое всегда было в нём – спокойствием человека, который умеет слышать другого.

И ровно в этот момент Игорь снова увидел боковым зрением ту самую девушку.

Она стояла чуть дальше, возле колонны, в руках держала книгу – сжала её так, будто пыталась унять бурю внутри. И её взгляд… был всё такой же: мягкий, глубокий, чуть смущённый, чуть восторженный, с какой-то странной женской нежностью, которая только рождается и сама ещё не понимает себя.

Она смотрела на Игоря – так, будто весь мир скрылся за его фигурой.

Но он прошёл мимо. Спокойно. Ровно. Как по прямой линии судьбы.

Солнце скользнуло по его щеке, ветер слегка тронул воротник формы, и Игорь вдохнул осенний воздух так глубоко, будто этим вдохом он подписывал вечный договор с профессией.

Они трое шли по дорожке, где под ногами хлюпали лужицы – крошечные, серебристые, отражающие огни фонарей. Дмитрий подкинул камешек носком кроссовка и поймал его концом подошвы, будто мяч.

Питер вокруг звенел, как всегда в осенние вечера: влажный, плескучий, золотистый, пахнущий листьями, чаем, дождевой водой и старой кирпичной кладкой.

– Кстати, – сказал Сева, – вы заметили, что эта девушка на психологии всё время на него пялилась?

Он ткнул пальцем в Игоря.

Дмитрий приподнял бровь:

– Ага.

– Я видел! – Сева сделал круглые глаза. – Она смотрела так, будто наш Игорёк – последний мужчина на Земле!

– Перестань, – сказал Игорь спокойно.

– Не-а, – сказал Сева. – Ты должен знать правду. Она влюбилась в тебя.

– Я хочу домой, – ответил Игорь. – А не быть любимым.

Дмитрий рассмеялся:

– Это самый петербургский ответ, который я слышал.

– Зато честный, – добавил Игорь.

– Что, может скажешь, что эта девушка тебе не понравилась? – ухмыльнулся Сева. —Она красивая.

– Я не заметил, – серьезно сказал Игорь. – Увидел просто чьи-то глаза… но не задумался – женские они или мужские.

Парни захохотали.

– Ты машина, а не человек, – сквозь слезы на глазах проговорил Дмитрий. – А девушка и правда красивая.

– Я будущий следователь, – парировал Игорь, невольно засмеявшись в ответ. – А не ценитель девичьей красоты.

Порыв ветра взъерошил волосы Севы. Тот поёжился.

– Господи… – сказал он. – Завтра опять. Опять вскрытия, отпечатки, профессора, которые смотрят так, будто мы уже преступники.

Игорь усмехнулся—едва-едва, но от этого улица вокруг будто стала теплее.

– Привыкай, – ответил он, посмотрев на Севу. – Ты сам выбрал.

Они шли дальше – втроём, плечом к плечу, по мокрому асфальту, который блестел золотыми дорожками от фонарей. Над ними тянулись ветви старых деревьев, где иногда падала капля, оставшаяся после дождя, – стекала по ветке, срывалась вниз, падала рядом и разбивалась тихим, лёгким звуком.

– Знаете, – сказал Сева, – мы крутые.

– В каком месте? – спросил Дмитрий.

– В каждом! Мы выдержали этот день! Мы не умерли! Мы поели! Мы – первокурсники!

– А завтра будет хуже, – сказал Игорь.

Сева замер.

– Пожалей меня.

– Нет.

Дмитрий засмеялся:

– Я предлагаю тост.

– Каким образом?! У нас нет ничего! – возмутился Сева.

– Это тост без предметов, – сказал Дмитрий. – За то, что мы втроём.

– Офига-а-а себе… – Сева расплылся в улыбке. – Это… красиво.

– Это факт, но красивый. – ответил Игорь.

– Игорь, – сказал Сева, – ты иногда такой… такой…

– Какой?

– Ну… как будто тебя придумал Толстой, а не родила женщина.

И трое снова прыснули смехом – молодым, лёгким, шальным – тем самым, который слышен только у тех, кто начинает новую жизнь и не знает ещё, какой длинной и сложной она будет, но идёт в неё с решимостью и уверенностью в том, что дорога выбрана правильно.

Солнце садилось низко, почти уползало за горизонт, и стеклянные двери Академии отражали алый свет так величественно, будто это не просто двери учебного корпуса, а огромная рамка, за которой начинается мир другой плотности, другого напряжения, другой правды.

Дима вдохнул поглубже и тут же задержал дыхание.

– Пахнет… Питером.

– Питер не пахнет, – возразил Сева. – Он звучит.

– Звучит? – удивился Дима. – Это как?

Сева задумался на секунду.

– Как будто кто-то тихо играет на виолончели. Низко, ровно, немного грустно.

Игорь смотрел вперёд – на широкий двор, на фонари, на редкие машины, которые проезжали мимо и оставляли после себя длинные золотистые отражения на мокром асфальте.

–Питер не грустный, – сказал он после короткой паузы. – Он… честный.

Они постояли ещё чуть-чуть, вслушиваясь в эту честность: в далёкий шорох машин, в шипение шин по мокрому асфальту, в глухой гул трамвая за домами, в редкие голоса, которые то приближались, то тонули в сыром воздухе. День потихоньку сворачивался, как прочитанная глава, но послевкусие оставалось – и в ногах, и в голове, и где-то под рёбрами, там, где теперь жила новая, ещё непривычная гордость: «мы сегодня выдержали».

– Ладно, – первым шевельнулся Дима, посмотрел на часы. – Мне на метро, если без приключений.

– А я пешком дойду, – зевнул Сева, но глаза у него сияли так, будто он только что с концерта вышел. – Хочу ещё чуть-чуть этим подышать… честным Питером.

Он мотнул головой куда-то в сторону огней, отражающихся в лужах, и добавил уже тише:

– Чтобы потом не забыть, с чего всё началось.

Игорь кивнул – им обоим, городу, самому себе. Слова были уже не нужны: внутри и так всё звучало – сегодняшние лекции, команды, смех на переменах, голос Мельникова, первый общий страх и первая общая радость от того, что они втроём и что теперь у них есть эта точка на карте, к которой они будут возвращаться каждый день.

– Давайте хотя бы не теряться, – сказал Дима, уже делая шаг назад. – Завтра – тот же тост. Без предметов.

– И с теми же идиотами, – серьёзно уточнил Сева, но в следующую секунду не выдержал и улыбнулся. – Ладно, мужики. До завтра. Не сбегайте из Академии без меня.

Они разошлись в разные стороны: Дима – к метро, Сева – в сторону дворов, Игорь – к своей остановке, каждый по своему маршруту, но с очень отчётливым ощущением, что точка отсчёта у них теперь одна.

Идти домой после такого дня было странно: дома его ждали обычные стены, привычная кружка, мамино «как прошло?», но в голове всё равно стояли не кухонные шкафчики, а стеклянные двери Академии, отражающие закат, и мокрый асфальт, по которому они шли втроём. Игорь поймал себя на том, что шагает быстрее, чем нужно, будто боится, что это хрупкое чувство – «мы сегодня начали новую жизнь» – может успеть раствориться по дороге.

У остановки он оглянулся в последний раз: Академии уже почти не было видно, только дальнее мерцание фонарей и светлые прямоугольники окон. И всё равно казалось, что город смотрит ему в спину – не строго, не ласково, а вот так же… честно.

Автобус подошёл с привычным шорохом, двери распахнулись, и Игорь ступил внутрь уже не школьником, а первокурсником Академии, у которого появился первый день, который он никогда не забудет.

Глава 4. Первая неделя учебы.

Утро теперь начиналось у Игоря раньше, чем когда бы то ни было – будто сама Академия, ещё до того как он переступал её высокий порог, поднимала его с постели невидимым зовом, требуя дисциплины, ясной головы и внутреннего строя, который не терпит суеты и расхлябанности. Игорь просыпался в шесть, когда за окном ещё стояла глубокая, густая серо-синяя тьма, и в комнате было тихо – настолько тихо, что первые звуки его движений казались почти торжественными.

Он никогда не был ни «жаворонком», ни «совой» – просто человеком, привыкшим к тому, что если чего-то хочешь, то начинаешь раньше других. Он вставал, делал пару вдохов, будто проверяя, где внутри него сегодня спрятано это звенящее чувство счастья, – и оно отзывалось. Тонко, неярко, но отчётливо: он идёт своим путём.

Он садился на край кровати, медленно проводил ладонями по лицу, чувствуя, как дыхание выравнивается, как внутри постепенно вспыхивает мягкий, но крепкий огонёк. Затем – разминка: растяжка, несколько глубоких приседаний, рывков, отжиманий, коротких силовых связок, которые он делал автоматически, привычно, будто тело само знало порядок, а мозг только успевал фиксировать мышечную память.

Он не был «качком», не был «монстром», но был сильным, выносливым, точным в движениях, как человек, который не один год регулярно тренировался и никогда не халтурил. Его тело было рельефным, плотным, собранным – и это давало ему удивительное ощущение уверенности в себе, но не в смысле «я лучше других», а в смысле: я готов работать, готов учиться, готов выдерживать нагрузки, которые ждут меня впереди.

Игорь чувствовал, как тело постепенно приходит в тонус, как исчезает сонная ватность в руках, как в груди появляется упругая, чистая энергия – правильное, рабочее состояние, без которого он просто не мог существовать.

На кухне уже потрескивал чайник – мама всегда вставала чуть раньше. Она улыбалась, как только Игорь входил, и что-то тихо говорила про погоду, про то, что сегодня будет солнечно, про то, что завтрак уже готов. Отец появлялся минутой позже – деловитый, собранный, с газетой в руках и неизменной фразой:

– Ну что, курсант, снова раньше всех?

Игорь только усмехался, пряча в этой усмешке и гордость, и лёгкое смущение. Он действительно был взбудоражен, счастлив – настолько, что иногда боялся показать это слишком открыто. Казалось, что если слишком сильно улыбнётся, то внутри всё вспыхнет и выдаст его мечту – ту самую, что он таскал в себе с детства, разыскивая по старой квартире потерянные ключи, игрушки и неведомо куда исчезнувшие носки, как маленький домашний Шерлок.

С тех пор ничего не изменилось – разве что масштаб находок.

После завтрака он аккуратно поправлял воротник рубашки, проверял студенческий, брал рюкзак – и старался выйти так, чтобы не опоздать ни на секунду. Трамвай ехал быстро, город ещё дремал, и окна отражали в нём не лицо, а внутреннее чувство – это странное, горячее состояние новичка, который впервые попал точно туда, куда мечтал попасть много лет.

Академия встречала его шумом шагов, эхом в коридорах и тем особым запахом – смесью бумаги, лекционных залов и какой-то строгой, холодной чистоты. Игорь чувствовал себя одновременно дома и на передовой: всё знакомо, всё изучено ещё до поступления – и всё же любое слово преподавателя падало внутрь как новая карта на стол, превращая старые знания в живую, сложную систему.

Он знал много – больше, чем большая часть первокурсников, потому что ещё до поступления почти два года штудировал УПК, криминалистику, психологию поведения преступников, статьи, интервью, методички. Он шёл сюда не «попробовать», а готовиться к профессии.