Мысли в жанре бурлеск

Мысли в жанре бурлеск

Глава

ПЕРЕРОЖДЕНИЕ

Третий день я не в духе: устала, хочу уехать подальше из этого прокуренного задымленного серого города. Все кругом чадит привычным, раздражающим меня в последнее время, смрадом - пластилиновый расплавившийся асфальт, жалкие вековые калеки-дома, разбегающиеся тараканами машины, разваливающиеся останки заводов и фабрик, восковые свечи в прокопченных подлатанных снаружи церквях. Это не город - это настоящая газовая камера, куда нас поместили для того, чтобы мы сдохли. Но мы выжили. И научились существовать в этой пыточной.

Сегодня, кажется, четырнадцатое или пятнадцатое июля, точнее сказать не могу, но точно знаю - среда. Ровно через неделю отпуск. Мне лень смотреть на календарь: какого черта суетиться в этом аду?! Я гусениц, задумчиво ползущая взглядом по сторонам; философская мысль, не облеченная еще в достойную внешнюю оболочку. Месяц свободного парения в камере чужого города, и осенью я предстану яркой бабочкой Papilio machaon. Начнется новая жизнь или продолжится старая - не все ли равно?! Главное, как к этому относиться. Везде царит одно и то же: человеческий нерест, поддающийся политической дрессировке. Не люблю икру - слишком скользкая и красная. Нет, вода точно не моя стихия. Мне ближе небо: задымленное, прокуренное ангелами и грешниками небо.

О чем я пишу? О жизни. Бессмысленно напрягаться и писать о чем-то, что ты не испытал и не видел. Я не фантаст и не ясновидящая. Мужчины - часть моей жизни. Значительная ее часть, но не самая важная. В подъезде моего дома стены выкрашены в серый цвет. Год назад они были голубые. Я не заметила бы контраст, если бы не сменила обстановку. Прилетела из отпуска: красочная и беззаботная, словно бабочка. И сразу с порога серость. Так странно, словно кто-то закрасил год моей жизни. Подъезд и стены помнят многое, но надежно хранят доверенные секреты. Вон у той голубой, теперь уже серой, стены сбоку лестницы на второй этаж, я целовалась с Андреем. Это был душный июньский вечер. Даже сейчас ощущаю спиной прохладу бетонной плоскости. На мне белая майка с широкими лямками и черно-белой фотографией Мадонны на груди, черные джинсы обтягивают бедра. Андрей спускает лямки и целует грудь. Я смеюсь, когда он отпускает меня, торопливо поправляет лямки, услышав шаги по лестнице или звук открывающейся подъездной двери, и принимает деловой вид. А кто такой Андрей? Это пазл в картине моих чувств, отзвук моей сердечной капеллы, песчинка в пустыне моего одиночества. Он частица моей внутренней Вселенной. Всего лишь одна из многочисленных частиц…

В детстве я посещала назначенные врачом электро-процедуры. Перед моим взором тонкая золотистая струйка песка в восьмеркообразной колбе. Я внимательно слежу за утекающей жизнью: наглядный пример её быстротечности. В воронку времени упала последняя песчаная секунда. Странная закономерность, когда я томлюсь от безделья, мое время стекает тонкой вязкой струйкой смолы, застывая налету. Но в самый ответственный момент, оно бросается водопадом в невидимую глазу стеклянную Вечность. Надо будет купить домой песочные часы.

B ESSAME MUCHO

Тук-тук, тук-тук. Метроном моего сердца барахлит. Город взят в кольцо блокады кладбищ: мертвые окружают живых. Силы явно не равны, но живые не собираются сдаваться. В любой войне всегда один победитель – смерть! Пишу иногда короткие рассказы: на романы мне не хватает время и душевных сил. В каждом произведении остается часть меня, которая уже никогда не будет принадлежать мне – беспомощная жалкая тень прошлого. Я отрекаюсь от нее в пользу будущего. Эти рассказы – личное кладбище, куда я изредка прихожу, чтобы перечитать эпитафии своим чувствам и подумать всерьез: Le bel aujourd hui!. Жуткие ощущения.

Третий день небо обливается химическими слезами, у него депрессия с приступами ливневых истерик. Видно Всевышний психиатр тоже решил устроить себе отпуск и прохлаждается где-нибудь на побережье в веселой компании. Я никогда не доверяла этим шарлатанам: они за наши же деньги пытаются нам навязать собственный замутненный взгляд на жизнь, покритиковать наши переживания, засунув их глубже на полки подсознания, словно заношенные вещи, и убедить в том, что комплексы – это атавизм, передавшийся по наследству от советских предков. Как же, так я и поверила этим идолопоклонникам озабоченного Фрейда! Бесплатная медицина была значительно гуманнее. В те времена вашу душу никто пальцем не трогал, потому что у советского человека был стандартный набор: пламенное сердце, обязанное работать, как слаженный механизм во благо государства, и чистые идейные помыслы о том, как в кратчайший срок построить светлое будущее, а душа не входила в этот соцпаек. Она считалась чем-то недостойным российского гражданина: богемной отрыжкой Запада. И ее оставляли в покое, стараясь не лезть в эту топь. Гиппократ уже миллион раз пожалел, что ввязался в это цирковое шоу со своей клятвой. Знай он заранее, что медицина обернется кровавой бойней не на жизнь, а на смерть – ушел бы в монастырь отмаливать грехи. Мне не нужны услуги этих извращенных умов. Я сама себе психолог – очень удобно и безопасно. Кто может знать меня лучше меня самой?!