Очередь

А между ними, на коленях у Отца-основателя, восседал старший – мой брат. В светлом, ажурном вязаном костюме, он казался не земным вихрем, а небесным наследником. Его знаменитые вихры были аккуратно приглажены, но один упрямый локон всё же выбивался, напоминая о его природе. Он сидел с важностью принца, которому уже доверен символ власти – место у правой руки отца.

Все четверо смотрели не друг на друга, а прямо перед собой, сквозь стену, в будущее. Ни улыбок, ни игривости. Лица – сосредоточенные, серьёзные, почти суровые. Это был не портрет семьи на пикнике. Это была официальная декларация. Декларация о создании новой ячейки общества. О силе союза. О преемственности. О том, что проект под названием «Семья» запущен, все системы работают, экипаж готов к любым испытаниям.

Нейтральный, размытый фон лишь усиливал это впечатление. Никаких отвлекающих деталей – ни родного дома, ни северной тундры, ни украинского сада. Только они. Четверо. Космонавты, оторвавшиеся от Земли и плывущие в безвоздушном пространстве своей общей судьбы.

И именно поэтому картина в тот день казалась мне не памятью, а изменой. Потому что этот безупречный, серьёзный, сплочённый экипаж разбился на моих глазах. Пилоты покинули корабль, оставив самого младшего члена экипажа одного в тренировочной капсуле на чужой планете. Вся эта выверенная композиция, этот пафос единства и силы – рассыпались в прах от скрипа уезжавших по гравию шин «Москвича».

Картина была не зеркалом прошлого. Она была обещанием, которое не сдержали. И я, в своём синем костюмчике с картины, теперь смотрел на неё не как часть этой композиции, а как посторонний зритель, изучающий красиво упакованную, но лживую рекламу чего-то, чего больше не существует.

Она висела здесь, в этом тихом, чужом доме, как самое изощрённое издевательство. Вот оно – доказательство. Доказательство того, чего больше не существует. От этого идеального, запечатанного в красках союза остался только я. Один. Заброшенный на периферию собственной семьи.

Они смотрели с холста. Мамины глаза , такае живие и тёплые, теперь обжигали, как пощёчина. Они были вместе. А я – здесь. Перед ними. Отделённый не только расстоянием, но и страшным знанием, которое у меня теперь было, а у этих нарисованных версий нас – нет.

Это был не портрет. Это было зеркало, показывающее обратную, утраченную реальность. Икона разбитого рая. Я подошёл ближе, почти касаясь лбом холодного стекла. Ища в этих мазках краски хоть намёк на трещину, на предчувствие того утра, на ту самую фальшь в маминых глазах. Но нет. Художник (кто он? почему?) запечатлел миг абсолютной веры. Ту самую веру, которую несколько часов назад похоронил я, сидя на завалинке.

Я отвернулся. Исследование было окончено. Территория изучена. Её центром оказалась не кухня с борщом и не календарь в сенях. Её центром была эта картина – яркий, беспощадный памятник моему сиротству среди родных стен.

Я вышел из залы, оставив смотрящих в пустоту призраков в их раме. Теперь я знал не только количество дней в заточении. Я знал его самую мучительную пытку. Каждый день мне предстояло проходить мимо этого зеркала-ловушки. Мимо доказательства того, что самое главное в жизни может быть красиво нарисовано на стене, но при этом – беспощадно разбито в реальности.

Отсчёт времени начался. И первая его веха была не крестик в календаре. Это была картина. Которая с этого дня висела не на стене, а прямо в моей груди, колотясь об рёбра холодным стеклом рамы каждый раз, когда я вспоминал её глаза.

Часть 3 Глава 7: Эпоха великих географических открытий в масштабе1:100.

Боль была слишком большой и чёрной, чтобы смотреть на неё прямо. Как на солнце. Смотреть было нельзя – ослепнешь. Поэтому моя душа, вечный стратег, сделала единственно возможное: она развернула свой скафандр спиной к этой чёрной дыре под названием «оставление» и нацелила все его сенсоры наружу. Если нельзя вырваться из этой тюрьмы-рая, нужно исследовать её до последней пылинки. Началась Эпоха Великих Открытий. Радиус – двор бабушки Нины. Масштаб – невероятно крупный.

Первыми инопланетянами, с которыми я вступил в контакт, стали насекомые. Их здесь было, мягко говоря, побольше, чем на Крайнем Севере. Там главным букашкой был комар – тупой, наглый, кровожадный зенитный ракетный комплекс. Здесь же развернулась целая цивилизация.

Муравьи. Не те северные увальни, а стремительные, суетливые чиновники империи. Они сновали по своим цементным тропинкам с важным видом курьеров, несущих сверхсекретные депеши. Я мог часами сидеть на корточках, наблюдая за их логистикой. Одна тащила дохлую мошку, вдесятеро больше себя. Это был подвиг. Я мысленно подбадривал грузчика: «Давай, брат! Ещё немного!» Потом подсовывал на путь травинку – создавая для них внеплановый горный перевал. Их паника и поиск обходного пути были спектаклем чистой воды. Я был для них богом-провокатором, капризным титаном, меняющим ландшафт.

Жуки. Особенно любим был жук-олень. Найти его считалось высшей удачей. Это было не насекомое, а миниатюрный горный тролль в рыцарских доспехах. Его «рога» – жуткие, но совершенно беспомощные клешни-мандолибы – вызывали священный трепет. Я сажал его на ладонь, и он, важный и глупый, медленно ползал, бессильно щёлкая своими грозными украшениями. Урок был налицо: внешняя грозность часто лишь декорация для внутренней беспомощности. Очень человечно, кстати.

А потом были богомолы. Эти ребята были с другой планеты. Сидел себе на стебле мальвы, сложив лапки в позе смиренного монаха. А на самом деле – хладнокровный убийца, самурай в зелёных одеждах. Я подносил к нему муху на нитке. Мгновение – и мертвая хватка! Молниеносный бросок, шелест крыльев, и монах превращался в маньяка. После трапезы он снова складывал лапки, принимая вид невинной жертвы. «Лицемер», – думал я с уважением. В нём была та самая двойственность, которую я начинал подозревать во всём мире.

Но истинными звёздами сезона стали, конечно, куры. Не просто птицы. Это была бродячая, глупая, драматичная труппа актёров под открытым небом.

Главой труппы был Петух. Не просто самец. Это был напыщенный, истеричный тенор, помешанный на своём имидже. Его ежеутренний крик был не призывом к солнцу, а отчаянной попыткой доказать вселенной: «Я ЕСТЬ! СЛЫШИТЕ? Я ЕЩЁ ЗДЕСЬ!» Он выхаживал по двору, волоча роскошное, цвета пожара оперение, и бросал на меня, сидящего на крыльце, взгляд, полный глубочайшего презрения. «Сидишь тут, сопляк. А я – КРАСОТА И СИЛА». Он задирал кур, гонялся за котятами и вечно ввязывался в драки с невидимыми врагами за забором. Однажды он, защищая свою даму, кинулся на огромного гуся. Бой длился секунд десять. Петух, потрёпанный и общипанный, отступил с достоинством раненого гладиатора, будто говоря: «Я показал ему! Он теперь знает!» Гусь же просто щипал травку, вообще не заметив инцидента.

Куры были его гаремом и одновременно – коллективным разумом, глупость которого умножались на количество. Они копошились в пыли, выискивая невидимые зёрна, и издавали довольное бормотание. Но стоило одной обнаружить что-то хоть отдалённо съедобное (огуречную кожуру, например), как поднимался визг, достойный дележа сокровищ Карабаса-Барабаса. Начиналась давка, толкотня, взлёты и кратковременные воздушные бои. Наблюдать за их паникой из-за червяка было медитативным занятием. Они учили меня простоте: еда – счастье, опасность (в лице бабушки ) – коллективное бегство. Никаких сложных дум. Иногда я им искренне завидовал.

И вот в этой насыщенной событиями вселенной появилась Она. Мой первый настоящий, четырёхлапый, безоговорочный друг. Умка.

Официально – болонка. Белая, кудрявая, с глазами-пуговицами, в которых застыло вечное, лёгкое недоумение. Но для меня Умка была ни на что не похожим существом. Это был пушистый комок беззаветной преданности, которая следовала за мной по пятам, как маленькое, мохнатое облако.

Она не охраняла дом. Она охраняла меня. От кого? От всего. От слишком наглого петуха (Умка лаяла на него заливистым, совершенно нестрашным лаем). От страшного шланга для полива (пряталась за мои ноги). От внезапно налетевшего шмеля (пыталась поймать, потом чихала). Ее миссия была не в эффективности, а в намерении. Она была моим телом, моим рыцарем, пусть и в смешной, белоснежной шубке.

Она спал в своей будке – уютном деревянном домике под старой грушей. Мы вместе исследовали дальние уголки сада, она носилась за палками, которые я бросал (и никогда не возвращала, теряя их по дороге), и мы вместе лежали в траве, я – глядя в небо, она – прижавшись тёплым боком ко мне и следя за пролетающими птицами.

Умка была живым ответом на вопрос «один ли я?». Ответ был: нет. Не один. Пока есть это мохнатое, дышащее существо, которое радуется твоему появлению, ты – центр чьей-то вселенной. Это было проще и честнее, чем любовь гигантов. Она не зависела от витаминов, работы или очередей. Она просто была.