Кровь Звездного Праха

Кровь Звездного Праха

Часть 1. Начало

Глава I. Пепел и хроники

Мир ещё не остыл после той ночи, когда небо разорвалось на две половины.

С тех пор звёзды горели иначе – не стыдливо, как прежде, а с надрывом, словно каждое светило жгло себя изнутри, напоминая людям: память имеет цену.

Арсен Радарь сидел у окна старого дома, что стоял на склоне разрушенной обсерватории. Утро было серым, как старая пергаментная карта, и пахло гарью – в окрестных долинах сжигали древние рукописи. “Избавляются от пепла прошлого,” – говорил глашатай на площади, – “ибо в нём, как в мокром порохе, тлеет зло.”

Арсен писал вопреки.

Чернила на его пальцах светились слабым, едва живым золотом – это был состав из растёртых костей морских улиток и чешуи забытых рыб. Бумага, которую он использовал, шуршала, как кожа старого зверя, – потому что ею и была.

“Если мир жжёт воспоминания, – писал он, – значит, память сильнее мира.”

Снаружи город Ков'Нар встретил рассвет – бесшумно. Там, где раньше звенели колокола храмов драконов, теперь выли трубы новой веры – Веры Без Неба. Люди боялись поднять взгляд выше крыш: тем, кто осмеливался смотреть в небо, привиделись очертания живых облаков – как будто тени древних крыльев всё ещё кружили над людской землёй.

Арсен помнил, как его отец, Радар Стари, однажды сказал, что небо живёт под кожей каждого человека. “Мы дышим им, сын. И если его лишить нас – мы станем прозрачными”.

Теперь отец бродил по руинам, бормоча свои безумные формулы.

Утро медленно растягивалось, и Арсен, поднявшись из-за стола, вышел на улицу. Воздух пах ржавчиной, пеплом и цветами чёрного терновника, которые в этом краю цвели даже зимой – как будто не покорялись законам времени.

По мостовой шёл караван ремесленников: они вели за собой повозки, гружённые металлическими кубами – оплавленные книги. Кто-то кричал с крыши:

– Больше не будет мифов! Только отчёты и приказы!

Арсен усмехнулся.

Он слышал это сотни раз – но в каждом крике, в каждой маниакальной радости чувствовалась паника. Люди боялись не мифов, а того, что мифы могут вернуться.

В старом водяном колесе, что давно остановилось, Арсен держал свои тайные свитки. Когда-то эти колёса снабжали город энергией, пока алхимики не исчезли, а инквизиция объявила алхимию “языком мёртвого огня”.

Сегодня колёса стали убежищем.

Там пахло холодной медью, порчеными чернилами и чем-то неживым, будто воздух стоял века. Арсен зажёг круглый фонарь – пламенем золотой живицы, которую он сам добывал на болоте, где деревья росли вверх корнями.

Он перебирал старые записи – хроники времён, когда драконы ещё говорили с людьми.

Слова были выжжены на чешуйчатых кусках пергамента, и при свете фонаря казалось, будто они дышат.

“Когда дракон произносит имя человека, тот слышит его ещё до рождения.”

“Когда человек произносит имя дракона – время на миг останавливается.”

Эти фразы были не записями – заклятиями. И, пока Арсен их перечитывал, тишина вокруг стала плотной, как вода. Свет фонаря дрогнул.

Из глубины тоннеля донёсся слабый шум – будто кто-то дышал в ответ.

Он поднял фонарь – и пламя качнулось, в отражении медного свода мелькнула огромная тень.

Не человеческая. Не звериная.

Она задержалась на долю секунды, вытянулась вдоль стены – и исчезла.

В воздухе остался запах озона.

Когда Арсен выбрался наружу, снег уже начинал падать крупными, прозрачными хлопьями. Они не таяли, касаясь земли, – просто рассыпались искрами, как стекло, тронутое током.

Так снег шёл лишь однажды, рассказывал Радар Стари. В ночь, когда звёзды рассыпались, а драконы исчезли.

Именно тогда остановилось колебание гигантских крыльев времени.

Но, возможно, крылья просто стали тише.

Арсен долго стоял под снегом и чувствовал странную тяжесть в ладонях – будто на коже его, невидимо, отпечатывалась чешуя.

И где-то – не рядом, но в самом воздухе – прозвучал голос.

Не звук, а дыхание фразы, лёгкое касание мысли:

“Ты пишешь хронику, человек. Но разве ты знаешь, чьё перо в твоей руке?”

Он не ответил.

Потому что понял: с этого дня писать – значит слушать.

Глава II. Кровь алхимика

Ночь в Ков’Наре была серой, как дым забытого костра. Ни луна, ни звёзды не глядели на землю – они будто отвернулись, как старые свидетели, уставшие от человеческой вины.

Арсен шёл по узкой улице, где камни мостовой скрипели, словно кости под ногами. В каждой тени чудился взгляд, в каждом звуке – значение.

Он шёл туда, где, по словам безумца на площади, “ещё течёт красная ртуть алхимика”.

Дом, в который он вошёл, был стар, но не мёртв.

Пахло горячим железом, копчёными травами и чем-то пряным, как кровь, недавно смешанная с вином. На стенах – медные спирали, щербатые фиалы, сосуды с густыми отблесками, в которых плавали отблески, похожие на кусочки утреннего света.

У очага сидела девушка.

Она не подняла взгляд, когда Арсен вошёл. Казалось, знала, кто придёт и зачем. Её рука двигалась медленно, почти лениво, разливая в сосуд красноватую жидкость, от которой воздух начинал дрожать.

– Ты нарушил запрет, хронист, – произнесла она. Голос её звучал мягко и гулко, как эхо в воде. – Теперь вопрос не в том, кто накажет. Вопрос – что проснётся.

Арсен остановился на пороге. Ему показалось, что комната дышит не воздухом, а ртутным паром.

– Моё имя знают только книги, которые никто не читает, – тихо ответил он. – Но ты сказала “проснётся” – кого ты ждёшь?

Она подняла глаза.

То были глаза человека, но над их зрачками мерцали тонкие, почти незаметные нити – как микроскопические молнии, как следы от разряда между памятью и мгновением.

– Меня зовут Эллина, – сказала она. – Мой отец был алхимиком. Я – ошибка его формулы.

Она взяла фиал, и тот загудел, словно внутри что-то живое неудовлетворённо пошевелилось.

– Люди говорят, будто кровь хранит душу. Моя – хранит огонь. Не метафору, а саму плоть пламени.

Она поднесла руку к свече – и пламя свечи, словно узнав сестру, стало вытягиваться, дрожать, подниматься, пока не зависло между ними.

Пламя улыбнулось – живое, разумное, как детская тень в прозрачной воде.

– Ты не боишься меня, хронист? – спросила она.

– Бояться смысла нет, – ответил Арсен. – Я вижу в тебе не чудовище, а ответ.

– Ответы – яд, – едва слышно произнесла Эллина. – Их можно пить, но нельзя прожить с ними.

На столе между ними лежала металлическая пластина – выгравированные письмена переливались так, будто текли изнутри.

Арсен сразу понял – это не металл, а сплав из чешуи дракона и алхимического серебра.

Он протянул руку, но Эллина удержала его запястье.

Её пальцы были холодны, как поверхность звезды.

– Не трогай, – сказала она. – Эта форма откроется только тому, в ком есть след дыхания.

– Что за дыхание? —

– То, что даёт имя огню и забирает имя у смерти. Его звали Дельтаир. Он был последним… но не умер.

Арсен вздрогнул. Слова всплыли в памяти, будто их шептали раньше – в пещере, в тишине, в шорохе чешуи.

“Ты пишешь хронику, человек. Но разве ты знаешь, чьё перо в твоей руке?”

Ему почудилось, будто именно эти слова уже звучали однажды – не снаружи, а изнутри.

Эллина вгляделась в него и чуть склонила голову.

– Ты слышал его? —

Арсен не ответил. Он слишком ясно знал: произнеси он «да» – и дорога назад исчезнет.

Она поняла без слов.

– Тогда слушай. Не он выбирает тебя. Это ты открыл дверь, которую никто не осмеливался тронуть.

На стене, среди реторт, висел портрет – старик с глазами, словно прожжёнными изнутри. Под ним подпись: «Зараэль, алхимик последнего дыхания».

– Это твой отец? – спросил Арсен.

– Да. Он пытался смешать кровь дракона и человека, чтобы воскресить то, что исчезло. Но алхимия не терпит гордыни – формула взорвалась. Мир тогда дрогнул. Люди решили, что это небесная катастрофа. На самом деле просто умер человек, перестав воспринимать границы мира.

Она медленно повернула голову; в её глазах мягко светился отражённый огонь.

– Я – часть его формулы. Его ошибка. Но, может быть, и спасение.

В этот момент за окном раздался низкий, гулкий удар, как будто ветер сломал стеклянную башню. Земля дрогнула. По потолку прошла трещина, и с неё посыпался красноватый песок.

Эллина вскрикнула и схватила Арсена за руку.

– Они услышали нас. Инквизиторы видят огонь даже сквозь стены. Уходим!

Но Арсен не двинулся. Он смотрел на пластину.

Символы на ней засияли – не светом, а чем-то иным, похожим на дыхание в морозе.

Из-под знаков выступил пар, и в нём начали складываться очертания – змеиная спираль, крылья, глаза.

“Ты пишешь мои хроники,” – произнёс тот же голос, теперь громче, глубже, чем ветер в скалах.

“И потому ты – продолжение моего дыхания.”

Эллина отпрянула – на мгновение в её зрачках сверкнули узкие вертикальные прорези.

Пламя на стенах дрогнуло, вспыхнуло и погасло. В раздавшемся шорохе пепла Арсен увидел – чьи-то огромные тени пролетели за окном, словно небо стало жидким и в нём кто-то медленно поворачивался с другой стороны мира.

Молния разрезала небо. Над Ков’Наром поднялся столб света – не солнца, не огня, а живого сияния, терзающего облака.

Эллина дрожащим голосом сказала:

– Дельтаир. Он пробуждается.

И в тот миг Арсен впервые понял – хроники, что он писал, перестали быть историей. Они стали заклинанием.

Глава III. Шёпот чешуи

Ночь была тягучей, как ртуть, пролитая по небу.

Свет от многовековых башен Ков’Нара гас постепенно, будто город не хотел умирать сразу, а из вежливости уступал смерти – по одному окну, по одному дыханию.

Эллина и Арсен шли в сторону предгорий, туда, где начиналась старая тропа алхимиков, называемая “Синдромной трещиной” – узкий разлом в земле, из которого веяло вечностью и запахом угля.

Она не говорила ни слова. Её пальцы, холодные, словно натянутые струны, держали его за рукав.

Когда они покинули город, небо стало низким, густым. Снег сменился пеплом.

Арсен смотрел вперёд – и каждый шаг отзывался в воздухе знакомым эхом, будто кто-то ступал вслед, повторяя движение. Но振нуться назад он всё же не решился.

Они достигли каменных ворот, вросших в отвесную скалу. Контуры древних символов мерцали слабым синим светом, похожим на дыхание под толстым стеклом.

Эллина коснулась руны тыльной стороной ладони, и сквозь воздух прошёл мягкий дрожащий отклик – словно гора отозвалась.

– Здесь, – сказала она. – Здесь спит Дельтаир. Мы уходим в то место, где слова теряют вес.

Арсен сжал пергаменты, что носил при себе.

– Если он не человек, как он может говорить?

– Не спрашивай о языке, – тихо произнесла Эллина. – Каждое слово дракона – это не звук, а событие. Когда он говорит, меняется сам материал мира.

В воротах открылся узкий проход. Воздух внутри был сух и звенел тихо, как натянутая тетива.

Они вошли.

Тьма в пещере была не просто отсутствием света – она имела вес, густоту, запах. Она текла, движением напоминая дыхание.

Чем глубже они спускались, тем сильнее менялось их восприятие: тени переставали быть чёрными – приобретали металлический блеск, как будто отражали невидимое пламя.

Стены пульсировали. Порой казалось, что скала дышит.

Арсен едва дотронулся до камня – и прошёл по руке электрический импульс, как живой ток.

На секунду он увидел в сознании образы: бескрайние пустыни из костей, города, плывущие в воздухе, тысячи крыльев, уходящих в свет.

Всё длилось меньше мгновения, но оставило след, как ожог.

– Это он, – прошептала Эллина. – Он узнаёт тебя.

Они вошли в зал.

Он был огромен, как сама память: купол уходил в темноту, и где-то наверху сверкали точки – не светильники, а звёзды.

На полу медленно переливались узоры, похожие на волны. В центре – нечто огромное, спящее.

Сначала Арсен принял его за часть скалы. Потом понял, что это живая материя.

Тело дракона было похоже на смесь металла, минерала и пламени. Каждая чешуйка мерцала, словно маленькое зеркало мира. В каждой – виднелись обрывки иных пространств.

Из груди шёл свет – не огонь, а дыхание медленного жара, которое не гаснет и не горит.

Арсен сделал шаг вперёд.

Чешуя шевельнулась. Наступила тишина – не тишина зала, а более глубокая: остановился звук его сердца, перестало дышать время.

Он услышал.

Не голос – шорох, трение, лёгкий звон, будто струны огромного инструмента настроились на его мысли.

“Ты – хронист.”

“Ты – тот, кто пишет судьбу, не зная, чьими чернилами.”

Слова звучали прямо в сердце.

Арсен понял: язык дракона не требует слуха. Он вплетается в саму память.

Каждая мысль Дельтаира – кусочек изменённого реального мира.

“Я спал тысячу восходов, чтобы забыть, как горит бесконечность,” – произнёс дракон. – “И ты разбудил меня своим пером.”

Арсен ощутил боль. Каждая буква, что он когда-либо писал, ожила внутри него – обожгла воспалённой реальностью.

Он упал на колени.

Эллина стояла рядом, глаза её горели янтарным светом.

– Дельтаир не говорит, – сказала она, – он помнит. Всё, что он видит, – превращается в былое.

– Тогда кто я для него?

– Проводник. Он пишет через тебя.

Время переместилось.

Не секунды – сами века поменялись местами.

В глазах Арсена мир раздвоился.

Он увидел – на месте Эллины теперь стояла женщина из звёздного пепла, полупрозрачная, как дым, и смотрела на него глазами бесчисленных эпох.

“Ты писал, когда я ещё летел через мрак рождения планет,” – сказал голос Дельтаира. – “Теперь ты продолжаешь мою дыхательную спираль.”

С потолка упал кусочек звёздного вещества, растаял в воздухе, и в этот момент Арсен почувствовал, как всё – земля, кровь, воздух – сменило направление.

Время уже не шло вперёд. Оно вращалось вокруг них.

Эллина закричала. Её тело покрылось светящимися узорами – символы, похожие на письмена алхимиков, но живые, пульсирующие.

– Он переписывает меня! – выкрикнула она. – Он делает из моей плоти заклинание!

Арсен протянул руки к ней, но в этот миг оба исчезли из настоящего мгновения – их охватила волна света, как вспышка угасающего солнца.

Когда всё стихло, пещера вновь была пуста.

На камне, где они стояли, остались лишь пепельные следы.

Но на стене появилась новая надпись, как будто выгравированная без инструментов, самой энергией дыхания:

“Встреча хрониста и дыхания: первый поворот Времени начат.”

А под этой фразой дрожала чешуйка, чёрная и зеркальная.

В отражении – глаза Арсена. Хотя самого его уже не было.

Глава IV. Город без тени

Город проснулся без звука.

На рассвете воздух стал прозрачным, как стекло, но под этой прозрачностью чувствовалась трещина – не физическая, а временная. Солнце вставало, но не давало теней.

Люди выходили на улицы, увидев это странное сияние, – и стояли неподвижно, точно не решаясь моргнуть.

Ков’Нар с утра казался вылитым из меди: всё лишилось полутонов и запахов. Рынки молчали. Птицы исчезли. Даже флаги на башнях не двигались, будто забыли о ветре.

Энн Тайр стоял на балконе своей цитадели.

Инквизитор – высокий, худой, нервный человек с рукой, казавшейся длиннее другой, – держал металлический амулет и считывал его пульсацию. На чёрной поверхности инструмента вспыхивали световые знаки – память города.

– Энергетический аккорд смещён, – произнёс он, глядя на карту трещин. – Кто-то тронул дыхание.

Помощник, юноша в чёрных свёртках ткани, поднял голову:

– В южном секторе, господин, обнаружено пламя без топлива. Как будто кто-то зажёг огонь из воздуха.

Энн улыбнулся.

– Значит, алхимия дышит снова.

Он закрыл амулет. Рука его дрогнула – не от страха, а от того особого волнения, которое испытывает охотник перед появлением добычи.

Он слишком долго ждал доказательств.

“Если дыхание проснётся, обрушится порядок,” – гласил догмат Церкви Без Неба.

“Человек будет снова пытаться стать богом.”

Тем временем Арсен лежал в подземных руинах старого квартала.

Прошло – он не знал, сколько. Время застыло. Свет тек, словно вязкая жидкость.

Он пришёл в себя и первым делом понял: он видел свои собственные мысли извне. Как будто сознание стало двухслойным. Внутри – тишина, снаружи – отражение мыслей, написанных в воздухе.

Рядом – Эллина. Без сознания. Её тело светилось тусклым янтарным свечением, которое ритмично гасло и вспыхивало – в такт дыханию города.

На полу рядом – чешуйка Дельтаира. Она мерцала, и каждый отблеск показывал иной зал, иные пейзажи: то горы из стекла, то моря, где звёзды плавали, как рыбы.

Арсен понял – чешуйка смотрит.

Издали послышались тяжёлые шаги.

Сначала – одно дыхание, потом десятки.

Механические жезлы, символы инквизиции, начали мерцать. Тянулся строй людей в броне, без лиц. Между ними – высокий силуэт Энна Тайра.

Эта сцена напоминала кошмарную процессию сна, но каждый звук был до боли реальным.

Арсен поднял Эллину. Она открыла глаза – зрачки её вновь были человеческие, но взгляд стал отдалённым, почти невидящим.

– Он близко, – прошептала она. – Я чувствую холод стали.

– Мы не успеем уйти, – сказал Арсен. – Если он верит, что мы – угроза, он не оставит нас.

– Тогда останется другой путь, – ответила Эллина и взяла чешуйку. Её рука засветилась. – Я покажу ему сон, в котором он забудет, кто он есть.

В тот миг своды обрушились: первый инквизитор вломился внутрь.

Энн Тайр шагнул сквозь клубы пыли. Свет вырезал половину его лица, и в другой половине Арсен увидел не ненависть – сомнение.

Именно это было страшнее.

– Хронист, – произнёс он, – я помню твои рукописи. Ты писал о мире, где драконы жили с людьми.

– Это не легенда, – ответил Арсен. – Это твоя память, просто тебе её запретили.

Слова эти зазвенели, как металл. Энн замер. В его глазах мелькнул блеск боли – как будто кто-то включил воспоминание, стёртое много лет назад.

Он шагнул ближе.

– Замолчи.

– Или вспомни, – сказал Арсен. – Вспомни, как небо когда-то дышало тобой.

Эллина подняла руку, и воздух вокруг начал искривляться: звуки растянулись, контуры тел стали дрожать. Зал наполнился тихим, глубоким шепотом – звук, похожий на шелест множества чешуек.

“Ты – не судья. Ты – забытый крылом.”

Это был голос Дельтаира. Он звучал неотвратимо и величественно, но не разрушал – исправлял. Каждое слово входило в сознание Энна, словно возвращая утраченные куски детства, молитв, сна, тьмы.

И тут город взвыл.

Все башни синхронно засияли белым светом. В каждом доме осыпались зеркала. Люди падали на колени, потому что не видели своей тени.

Тени исчезли.

Все, кроме одной – тени Арсена, которая вытянулась по полу, стала больше тела, расправила за спиной огромные, чешуйчатые крылья.

Энн Тайр в ужасе отступил.

– Что ты сделал?!

– Ничего. Это не моё, – сказал Арсен. – Это то, что всегда было подо мной.

Эллина стояла рядом, светилась всё ярче.

– Город стал зеркалом памяти. Кто не имеет души, не отражается.

– Тогда кто мы? – спросил Арсен.

– Мы – возвращённые. Не те, кто создаёт, а те, кто вспоминает.

Над городом поднялся рев. Он был не звуком, а вибрацией материи.

Из центра Ков’Нара, там, где когда-то стояла Церковь Без Неба, взметнулся серебряный столб света, разрезавший облака.

Люди ослепли. Инквизиторы кричали, но их голоса пропадали – они теряли имена.

Только Энн стоял неподвижно, глядя на Арсена.

В его зрачках отражались крылья.

Он тихо сказал:

– Если ты хронист, напиши моё имя, пока я ещё человек.

Арсен вытащил пергамент.

Чернила сами задвигались, выводя буквы: Энн Тайр, тот, кто смотрел в дыхание.

Когда последняя буква легла на бумагу, ветер прочёл это имя вслух. И вместе с ветром в город вернулись тени.

Но теперь они были другими: каждая двигалась отдельно от тела, шепча слова на неведомом языке – шорохом чешуи.

Так Ков’Нар стал городом, где свет не отделялся от памяти.

Глава V. Воздух и кровь

Ночь после возвращения теней была странно тиха.

Ков’Нар спал, как выжженное сердце – без пламени, но с памятью о нём. Ветер проходил по улицам осторожно, будто боялся разбудить тех, кто во сне ещё слышал шёпот чешуи.

Арсен и Эллина ушли на восток, туда, где начинались Ветреные Пустоши – равнины, где воздух имел форму и плоть. Здесь не росли деревья, зато на каждом шаге пустота издавала гул, словно кто-то где-то невидимый бил в огромный металл.

У горизонта стояли зеркальные скалы: они отражали не людей, а их мысли.

Арсен остановился у первой из них и увидел отражение не своего лица, а – огромные крылья из света. На их поверхности играло пламя, напоминающее дыхание Дельтаира.

– Он внутри меня, – сказал он. – Или я внутри него.

Эллина опустила глаза.

– Нет “внутри”. Ты стал его голосом. Но пока ты – человек, мир будет рваться на части.

Она прижала руку к груди – там под кожей что-то мягко светилось, будто пульсировала тёплая кость.

– Это кровь дракона, – тихо сказала она. – И она начала искать источник.

Арсен вспомнил, как ещё юношей мечтал о простых вещах: о тепле очага, о строчках летописи, где слова послушны и безопасны.

Теперь слова подчиняли его. Они отзывались в воздухе, и всякий звук мог стать частью нового мира.

Он говорил, а за ним менялось вещество действительности.

– Ветер, – произнёс он.

И ветер пришёл. Из песка поднялась волна – она не несла пыли, а только силу движения, чистую, неосязаемую, как первая мысль до рождения речи.

Эллина улыбнулась.

– Вот он – дракон в тебе. Он не сжигает. Он зовёт.

Но Арсен ощутил тревогу. Каждое проявление силы отзывалось болью – словно тело мало для света, который пытался развернуться в нём.

По коже шли мелкие трещины, из которых смутно мерцал красный свет. Кровь и пламя сливались.

Эллина подошла, коснулась его лица. От руки её пахло железом и дождём.

– Ты не должен держать его в себе. Открой дыхание. Позволь воздуху говорить.

– Тогда всё умрёт.

– Нет. Всё родится заново.

Они добрались до края Пустошей. Там начиналась долина Ветров, древнее место, где воздух всегда светился – будто само небо падало на землю в виде тумана.

Здесь драконы когда-то спали, закатываясь в песок как волны, оставляя после себя формы холмов и скал.

Эллина подошла к обломку гигантского рога, полуутопленного в земле. На нём были письмена – не начертанные, а выросшие. Они пульсировали в такт её сердцу.

– Это место помнит дыхание, – сказала она. – Здесь он воскреснет окончательно.

Арсен почувствовал, как чешуйка, спрятанная в его ладони, зашептала.

“Воздух – это не пространство. Это память, которую нельзя удержать.”

Он понял: Дельтаир говорил. Но не издалека, не сквозь время – изнутри.

“Ты разделил меня от себя, человек, но уже поздно. Воздух и кровь слились. Что ты чувствуешь – то чувствует небо.”

Арсен посмотрел на Эллину. Её волосы разлетались от невидимого ветра, кожа теплилась золотом.

Между ними тянулась сила – не телесная, не магическая: напряжение пространства, будто сама действительность дышит между двух тел.

Он шагнул ближе.

Они стояли лицом к лицу, и Арсен вдруг понял – он видит не её человеческое обличье, а поток форм: то крыло, то огонь, то очертание мира в миниатюре.

Её глаза отразили это: в них были и небо, и пропасть, и память их обоих.

Когда они прикоснулись, воздух вокруг вспыхнул. Но не светом – звуком.

Мир загудел, как струна. Из скал вырвался пар, похожий на дыхание спящего зверя. Над долиной поднялся вихрь.

“Ты соединил дыхание,” – сказал Дельтаир. – “Теперь ты – больше, чем хронист. Ты – хроника.”

Слово отозвалось внутри Арсена. Пульс ускорился, дыхание замедлилось – и небо стало ближе, чем кожа.

Он ощущал каждую молекулу воздуха, как память, как живое письмо.

Эллина держала его за руку – и кровь в их венах начала совпадать.

Он видел, как её сердце бьётся вспышками того самого изначального огня, который когда-то вырвался из алхимической формулы её отца.

И понял истину: их сила – не в разрушении и не в творении, а в взаимопонимании между дыхающими существами и тем, что дышит ими.