Убийства начинаются

На груди доктора, прямо под разрезом, лежала записка. Бумага была пропитана кровью, но текст читался отчётливо. «Ты не спас никого. Теперь ты – пациент». Почерк был ровным, почти каллиграфическим, без единой помарки. Алевтина перевернула записку. На обороте тем же почерком значилось: «Палач должен знать вес своего меча». Она сунула бумагу в карман. Судья Корсаков спросил: «Что там?» – «Ничего, – ответила она. – Предсмертная записка». Она не знала, зачем солгала. Интуиция медсестры, двадцать лет чувствовавшей боль за мгновение до того, как пациент начинал кричать.

Отец Николай отказался отпевать доктора. Он стоял в дверях операционной, сжимая в руке нательный крест, и смотрел на тело с выражением, похожим на ненависть. «Я не буду читать молитвы над убийцей», – сказал он. Голос его был твёрдым. Анна Белозёрова шагнула к нему: «Отец Николай, он мёртв. Вы не можете судить мёртвых». – «Он лечил людей и убивал их. Я отпускал грехи и не замечал собственных. Мы все здесь палачи. Мёртвые не лучше живых». Он повернулся и вышел, не оборачиваясь. Алевтина смотрела ему вслед и вдруг поняла, что священник боится не смерти. Он боится, что Бог не примет его покаяние, потому что каяться по-настоящему он так и не научился.

В комнате Алевтины, на подушке, лежал ещё один обсидиановый осколок. Она не приносила его сюда. Она вообще не вынимала камень из кармана с тех пор, как ступила на мост. Но осколок лежал – гладкий, отполированный, с вкраплениями золотой пыли в чёрной глубине. Она взяла его в руку, и в отражении увидела не старуху Софью Львовну, а себя. Сегодняшнюю. С синяками под глазами, с сединой, проступившей на висках за три дня. Камень был холодным, но через секунду нагрелся, будто впитал тепло её ладони. Или отдал своё. Алевтина сжала осколок и впервые за много лет позволила себе заплакать.

Утром Алевтина проснулась от стука в дверь. На пороге стоял судья Корсаков, за его спиной – Анна Белозёрова и Тимур Бахметьев. Лица у всех были напряжённые, замкнутые. «Нам нужно поговорить», – сказал судья. Алевтина посторонилась, впуская их. Тимур не стал садиться, он мерил комнату шагами, нервно потирая пальцы. «Ты была медсестрой, – начал он. – Ты знала доктора. Вы работали вместе?» – «Нет, – ответила Алевтина. – Я работаю в хосписе. Он был хирургом в городской больнице. Мы пересекались на конференциях». – «Но ты могла знать о его инструментах», – настаивал Тимур. «Знала. У всех хирургов есть личные наборы. Это не секрет». – «И ты могла взять их, пока все спали». Алевтина посмотрела на него долгим взглядом. «Зачем?» – «Чтобы убить его и свалить на замок. Или на этого вашего Л. У.». Она не ответила. Молчание длилось слишком долго.

Алевтина закрылась в своей комнате и не выходила до вечера. Она слышала шаги в коридоре, приглушённые голоса, скрип половиц. Ей приносили еду – судья лично поставил поднос у двери. Она не притронулась к тарелке. Она сидела на подоконнике, сжимая в руках два обсидиановых камня, и смотрела, как туман затягивает внутренний двор. Внутри неё было пусто. Не страх, не отчаяние – только усталость, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Она думала о старухе Софье Львовне, о её благодарных глазах, о тёплой сухой ладони, которую та сжимала в последнюю минуту. «Ты не убийца», – шепнула она себе. Но голос внутри ответил: «Ты взяла на то, что не тебе принадлежало. Ты решила, кому жить, кому умереть. Это и есть убийство».

Крик раздался в третьем часу ночи. Алевтина вскочила с кровати, распахнула дверь и увидела Анну Белозёрову, стоящую посреди коридора с канделябром в дрожащей руке. «Там, – прошептала Анна. – За стеной». Они прижались ушами к холодному камню. Из глубины доносились удары. Ритмичные, тяжёлые. Кто-то бил кулаком в стену с той стороны. «Помогите», – услышала Алевтина. Голос был приглушённый, искажённый, но она узнала его. Это был голос Тимура Бахметьева. Она побежала в его комнату, влетела без стука. Комната была пуста. Окно открыто, занавеска полощется на ледяном ветру. Алевтина перегнулась через подоконник и увидела внизу, во рву, тёмное пятно, расплывающееся на чёрной воде.

Тело Тимура доставали вчетвером. Судья, отец Николай, Степан и Алевтина. Анна не могла – у неё подкашивались ноги при взгляде на мёртвое лицо, обращённое к небу. Бизнесмен лежал на камнях, раскинув руки, будто пытался обнять небо. На груди, приколотая английской булавкой к рубашке, висела бирка. Больничная бирка из пластика, с выбитым именем: «Пётр Ильич Ребров, 54 года». Отец Николай покачнулся и схватился за стену. Это был шахтёр, которого он не исповедовал. Шахтёр, умерший без отпущения. Шахтёр, чьё имя священник не смог вспомнить до этой секунды. «Господи, – прошептал он. – Господи, прости меня». Но бирка на груди мёртвого бизнесмена не исчезла, и шахтёр не воскрес.

На ладони Тимура Бахметьева, сжатой в кулак даже после смерти, было что-то написано. Судья с трудом разжал пальцы. На коже, чёрным фломастером, выведено: «Осталось шесть». Цифра была аккуратной, без дрожи. Тимур не писал этого сам – его почерк, который судья видел вчера на салфетке, был крупным, размашистым. Здесь же буквы были мелкими, почти каллиграфическими. Такими же, как в записке на груди доктора. Алевтина смотрела на надпись и чувствовала, как внутри закипает холодная, спокойная злость. Кто-то играл с ними. Кто-то считал. И этот кто-то был очень близко.