Слово офицера. Будешь моей, Изумруд!

Я остаюсь одна. Сердце колотится, как барабан. Сажусь на ближайший стул и обхватываю себя руками.

Минуты тянутся вечностью.

Наконец раздаются шаги за дверью.

Дверь со скрипом открывается, и в проеме появляется он. Алихан.

– Ты? – хрипло рявкает он. – Что ты тут делаешь?!

Глава 5

Делаю шаг навстречу мужу – и тут же замираю, потому что холод в его глазах останавливает лучше любого приказа.

– Я должна была тебя увидеть. Поговорить. – Голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Мне сказали, ты собираешься подписывать контракт.

Он усмехается:

– А ты думала, я буду спрашивать у тебя разрешения?

– Я не про разрешение, – выдыхаю. – Я про нас. Про тебя. Про то, что ты… – запинаюсь, – ты ведь можешь оттуда не вернуться.

Секунда тишины. Потом он делает шаг ближе, и мне кажется, что сейчас он меня обнимет, и все проблемы останутся в прошлом. Ведь мы любим друг друга! Но нет… Он складывает руки на груди, держа дистанцию.

– Про на-ас? – повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и оно ему горчит. – Ты опоздала с этим.

Он смотрит на меня так, будто едва узнает. Это больше не мой Алихан, это какой-то чужой мужчина.

– У меня нет желания говорить «о нас» после того, что я узнал.

– Что ты узнал?

– Мать звонила. Сказала, что видела тебя с Самиром. Что вы целовались прямо на улице. Прилюдно. Вот что я узнал, – морщится, выражая крайнюю степень брезгливости.

У меня темнеет в глазах, будто кто-то резко погасил свет. Хватаюсь пальцами за край ближайшего кресла, чтобы не пошатнуться. Ну зачем она врет?! Ведь не было никакого поцелуя! Не бы-ло!

– Нет… – шепчу. – Алихан, это не так. Это ложь!

– Не так? – он почти не повышает голоса, но от этой спокойной жесткости становится страшнее. – Получается, моя мать мне соврала, да? И тебя вообще рядом с ним не было?

– Я была на улице, – признаюсь и торопливо поднимаю руки, как будто это может меня защитить. – Но всё было не так, как она сказала. Мы не целовались. Он предложил уехать с ним. Но я отказала.

– Отказала, угу, аж два раза, – Алихан чуть прищуривается. – Зумруд, меня утомили твои сказки.

Ощущаю, как горят щеки – не от стыда, от беспомощности.

– Алихан, клянусь тебе, я не изменяла! Ни сердцем, ни… ничем.

Он отворачивается на мгновение, словно ему противно слушать. Потом снова смотрит – и этот взгляд режет.

– Зумруд, ты понимаешь, как это выглядит? – спрашивает он тихо. – Я здесь. В части. У меня решение, которое может стать последним. А мне говорят, что моя жена целуется с другим. На улице. И ты приезжаешь сюда, будто ничего не случилось, и просишь меня… что? Поверить тебе? Остаться?

– Да! Я прошу тебя остаться. Я прошу тебя не подписывать ничего! Потому что если ты уедешь… – голос мой опять ломается, но я удерживаюсь, не плачу, – если ты уедешь, и мы разойдемся вот так, на лжи и чужих словах, это убьет меня!

– Чужих словах? – Алихан шумно выдыхает. – Мать мне не чужая. Она не стала бы лгать! Хватит уже обвинять других, ты сама завралась! Потаскуха!

– Алихан, он преследовал меня. Я не давала повода, клянусь!

Алихан молчит. Тишина в актовом зале становится тяжелой, как мокрая ткань.

– Я приехала, потому что ты мой муж. Потому что люблю тебя. И потому что боюсь, что ты уедешь туда, откуда люди возвращаются другими… или не возвращаются вообще. Пожалуйста, верь мне.

– Любишь, – повторяет он холодно. – Тогда почему вообще появился Самир? Почему ты позволила ему быть рядом? Почему, Зумруд?! – Алихан хватает меня за плечи и встряхивает.

– Я не позволяла, – отвечаю резко, и впервые в моем голосе появляется злость. – Я живу, Алихан! Хожу по улицам. Жду тебя. Я не виновата в том, что кто-то решил ко мне пристать!

– И все равно, – произносит он глухо. – Мне больно. Надо мной потешаются, что я рогоносец… – он замолкает, стискивая челюсть. – Я выгляжу идиотом.

– Ты не идиот, – говорю мягче. – Ты живой человек. И тебе больно, потому что ты тоже любишь меня. Я понимаю и прощаю. Но ты не имеешь права наказывать меня за то, чего я не делала.

– А как же постель? У тебя не было крови!!

Сердце сжимается, но я не отступаю.

– Если бы ты дал мне шанс, я бы доказала тебе, что была невинна… Иногда так бывает, Алихан.

Он смотрит мимо меня, на сцену, на занавес.

– Бывает только у тех, кто спит с другим! – злится он. – Думаешь, я алень? Контракт уже на столе у командира. Я всё решил. Я уезжаю.

У меня холодеют пальцы.

– Не подписывай, откажись! – прошу почти шепотом и хватаю его за плечо.

– Ты для меня умерла, Зумруд, – цедит он. – Проваливай, пока не отдал тебя на потеху роте.

Ч-что?

Слова Алихана бьют наотмашь, лишая возможности дышать. В его глазах не просто гнев, а выжженная пустыня, где не осталось места ни для жалости, ни для памяти о нашем общем прошлом.

– Ты… ты говоришь это серьезно? – мой голос срывается, превращаясь в надломленный всхлип.

Он не отвечает. Демонстративно отворачивается, показывая, что разговор окончен.

Тишину зала внезапно разрывает грохот тяжелых дверей.

Входят трое солдат.

Они навеселе, запах перегара и табака шлейфом тянется за ними.

– Опа-а! Алихан… – тянет один, ухмыляясь. – Это что за тайная встреча?

– Какая красавица с тобой… – подхватывает второй, поедая меня взглядом, от которого мне делает не хорошо.

Чувствую себя не человеком, а предметом, выставленным на показ – в пустом актовом зале, под чужими сальными взглядами и смешками.

– Познакомишь? – снова лезет тот же голос. – Неужто прятал от нас такую девочку под кроватью?

У меня перехватывает дыхание, когда Алихан ровно, без малейшей паузы бросает:

– Это жена моя… бывшая.

Слово «бывшая» ударяет в висок. Даже не сразу понимаю смысл, только чувствую, как ледяная волна проходит по коже.

– Как… бывшая? – едва выговариваю я. Голос получается тонким, чужим. – Алихан, ты… ты не дал мне талак.

Он поворачивает голову ко мне, и в этом движении нет ничего человеческого – лишь раздражение, будто я задерживаю его лишнюю на минуту.

– Не проблема, – произносит он буднично. – Сейчас скажу трижды: развожусь. И ты перестанешь быть моей женой. Вот так просто.

У меня темнеет перед глазами. Не от самого слова, а от того, как легко оно слетает с его языка. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в груди.

– Алихан… – шепчу я. – Ты не можешь вот так… при них… я же…

Солдаты прыскают. Слышится шорох сапог, удары плечом о стену – кто-то толкает друга, они ведут себя, как пьяные дикари на ярмарке.

– Раз не жена… – произносит один слишком громко и уверенно. – Тогда, может, поделишься? А, Алихан? Красавицу-то жалко отпускать за ворота. Когда теперь в следующий раз перепадет женского тела?

Отступаю на полшага к железной двери, но меня сразу удерживают – не грубо, скорее по инерции, однако мне от этого не легче.

Мне хочется исчезнуть. Провалиться сквозь кафель. Чтобы ни один взгляд не мог меня достать.

Алихан смотрит на них беззлобно. На секунду кажется, что сейчас он оборвет их, скажет «заткнитесь».

Но вместо этого он говорит:

– Она безотказная, будет совсем не против. Забирайте!

Ко мне тянутся чужие руки, бесцеремонно стаскивают с головы платок.

От шока не могу выдохнуть, не то, что – крикнуть!

Две пары рук отрывают меня от пола и поднимают вверх. Чьи-то пальцы больно щиплют за бедро. В голове бьется лишь одна мысль: я пропала… После этого только смерть.

«Ты для меня умерла, Зумруд. Проваливай, пока не отдал тебя на потеху роте».

И он исполнил свою угрозу. Отдал меня своим пьяным друзьям…

Глава 6

Полковник Алхазов

Медленно иду по пустому коридору. В голове варится каша из мыслей о Мусанове и его юной жене, завтрашним отъездом ребят и Ларисе, которая снова напрашивалась ко мне в квартиру.

Алихан всегда был одним из лучших срочников: дисциплинированный, надежный, исполнительный. Помню, как он светился, когда рвался домой к своей Зумруд. А вернулся уже другим…

Сначала отказался от контракта в «горячую точку», когда ему предлагали, а потом прилетел как ошпаренный – «Подпишу всё, отправляйте куда угодно, хоть в самое пекло».

Ясно же, что у парня личная драма. И когда в часть приехала эта девчонка, я решил дать им шанс. Думал, поговорят в тишине актового зала, выяснят всё.

Милая она, эта Зумруд. Совсем молоденькая еще, глаза испуганные, а во взгляде такая отчаянная преданность, что сердце щемит даже у такого старого сухаря, как я. Жалко её. Не похожа она на гулящую, ох как не похожа.

Но на душе неспокойно. Мусанов сейчас – это граната с выдернутой чекой. Парень он горячий, а в таком состоянии может натворить глупостей, о которых будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Но через двадцать минут меня начинает подтачивать тревога. Решаю заглянуть в зал раньше обещанного часа. Мало ли что…

Грохот дверей отзывается эхом. Первый шаг внутрь – и воздух застревает у меня в горле от ярости. Не той ярости, что орет, а той, что принимает жёсткие решения.

В центре зала настоящий хаос. Трое солдат, судя по всему, в самоволке и под градусом, накинулись на девчонку.

Они усадили ее на стул, один держит одну ногу, другой – вторую, а третий пытается к ней пристроиться.

Зумруд кричит, но её крик захлебывается в их сальном хохоте.

А Мусанов?! Алихан стоит в паре метров будто окаменевший. Его взгляд пустой, невидящий, направленный куда-то сквозь них. Он не защищает. Он просто смотрит, как уничтожают женщину, которую он клялся беречь перед Всевышним.

– ОТСТАВИТЬ!!! – мой рык заставляет стены дрожать.

Оказываюсь рядом в три прыжка. Первого отшвыриваю так, что он сносит собой ряд стульев.

Второго беру на болевой, сминая хрящи, и впечатываю лицом в пол.

Третий успевает отскочить, мгновенно трезвея от ужаса перед моими погонами.

Зумруд падает на колени, судорожно пытаясь прикрыть обнаженные плечи остатками одежды. Слёзы градом катятся по её лицу.

– КТО ПОЗВОЛИЛ?! – перевожу взгляд с подонков на Мусанова. Тот наконец фокусирует взгляд, но в нем абсолютная пустота.

Солдаты мнутся, икая от страха.

– Так Алихан, он сам сказал… он разрешил… тов…рищ…

Чувствую, как внутри закипает холодная ярость.

– Значит так, герои, – говорю тихо, и от этого тона они бледнеют еще сильнее. – Потехи вам захотелось? Завтра в пять утра – рейс. Отправляетесь прямиком на передовую, в первую же линию. Там покажете свою удаль. А если узнаю, что кто-то из вас не доехал до окопов – лично под трибунал пущу. Вон отсюда! С глаз моих!

Они выметаются из зала быстрее пули. Алихан делает движение, хочет что-то сказать, но я вскидываю руку, останавливая его.

– Не сейчас, Мусанов. И упаси тебя небо даже подойти к ней. Ты сегодня перестал быть мужиком.

Подхожу к дрожащей Зумруд. Она сжалась в комок, боясь даже поднять голову.

Осторожно снимаю свой китель и накидываю ей на плечи. Сукно скрывает её хрупкую фигуру, мои тяжелые погоны ложатся на её худые плечи.

– Тише, девочка… тише, – помогаю ей встать. – Ш-ш-ш… всё закончилось. Теперь ты под моей защитой.

Собственническим жестом приобнимаю её за плечи, чувствуя, как она вся вжимается в меня, ища спасения.

– Дыши, – говорю ей тихо. – Ты в безопасности. Смотри на меня.

В её зеленых глазах – бездонная благодарность, а в моей голове уже стучит только одна мысль. Мусанов её не достоин. Он её выбросил. А я такие подарки судьбы назад не отдаю.

– Идем со мной, – говорю, уводя ее прочь из этого проклятого зала.

Вести её через плац в таком состоянии – всё равно что бросать на амбразуру. Зумруд идёт, едва переставляя ноги, утопая в моём кителе, который висит на ней, как тяжелая отцовская броня. Она молчит, но я чувствую, как её колотит мелкая, изнуряющая дрожь.

В кабинете первым делом запираю дверь. На засов. Чтобы ни один любопытный посыльный, ни одна живая душа не посмела войти без спроса.

– Сядь, Зумруд. Просто сядь, – указываю на своё глубокое кожаное кресло.

Она опускается на самый край, сжимаясь в комок. Достаю из сейфа заветную плитку шоколада и коньяк – не для того, чтобы напоить, а чтобы согреть изнутри. Наливаю в кружку крепкий чай, плеснув туда каплю спиртного, и пододвигаю ей.

– Пей. Маленькими глотками. Это приказ, если хочешь.

Она послушно берет кружку обеими руками. Зубы стучат о край керамики. Смотрю на её тонкие пальцы и чувствую, как во мне ворочается что-то давно забытое. Рефлекс защитить слабого? Или просто человеческое милосердие?

Нет, здесь что-то другое.

Изумруд… Она в этом кабинете кажется чем-то инопланетным, чистым, совершенно не принадлежащим этому миру уставов и сапог. Красивая девочка.

Когда гарнизон затихает, а патрули уходят на дальний обход, вывожу её через черный ход штаба. Пятиэтажка для старшего офицерского состава стоит тут же, за плацом.

– Почти пришли, – шепчу, подбадривая её.

У самого подъезда, в свете тусклого фонаря, вижу знакомый силуэт. Лариса. Наш начмед, капитан медицинской службы. Женщина эффектная, умная, знающая себе цену и давно намекающая мне, что холостяцкая жизнь полковника – это досадное недоразумение, которое она готова исправить.

– Захар? – её голос звучит удивленно. – А я думала, ты уже дома. Заходила к тебе полчаса назад, хотела обсудить отчет по медикаментам…

Её взгляд мгновенно соскальзывает с моего лица на фигуру рядом. Лариса – опытный диагност, она сканирует Зумруд за секунду. Видит мой китель на её плечах. Видит заплаканные глаза и растрепанные волосы.

В глазах Ларисы вспыхивает холодный, ревнивый блеск. Она не дура и понимает, что в части ЧП, но женская интуиция тут же рисует ей совсем другие картины.

– Кто это с тобой? – её голос становится сухим, как осенний лист.

– Лариса, потом. Не сейчас, – отсекаю попытки расспросов.

– Захар, девочка в шоке, это видно. Я всё-таки врач, давай я помогу, осмотрю её, – она делает шаг вперед, и в этом жесте больше желания разведать обстановку, чем искреннего сострадания.

– Я сказал – потом, Лариса! – мой голос звучит жестче, чем я планировал. – Справимся сами. Спокойной ночи.

Я не оборачиваюсь, чувствуя её сверлящий взгляд в спину. Лариса не из тех, кто забывает такие сцены. Завтра по части поползут шепотки, но сейчас мне плевать. Здоровье и рассудок этой девчонки важнее любых сплетен.

– Проходи. Вот ванная, умойся теплой водой. Я сейчас найду тебе что-нибудь переодеться.

Достаю из шкафа свою самую мягкую фланелевую рубашку. На Зумруд она будет как платье, но сейчас комфорт важнее эстетики.

Пока она умывается, быстро готовлю постель. Достаю из аптечки проверенное успокоительное.

Когда она выходит из ванной – бледная, с мокрыми ресницами, в моей огромной рубашке – она кажется еще более беззащитной. Сердце пропускает удар. Ч-черт…

– Вот, выпей это, – протягиваю ей таблетку и стакан воды, замечая, что мой голос стал хриплым. – И ложись. Завтра наступит новый день. О Мусанове не думай. О тех подонках тоже. Я здесь. Спи.

Она ложится, и я заботливо укрываю её одеялом, подтыкая края, как делал когда-то очень давно… в другой жизни, с другой женщиной.

Зумруд закрывает глаза, и её дыхание постепенно выравнивается. Лекарство подействовало.

Выхожу на кухню, не зажигая света, и выбиваю из пачки сигарету. Сажусь у окна и смотрю на огни части. В моей квартире спит девочка в беде. И я знаю одно: чего бы мне это ни стоило, я её больше не отпущу туда, где ей могут причинить боль.

Глава 7

Пять утра. Небо за окном свинцовое, без единой звезды. Я не спал. Не мог. Мысли крутились, как винт вертолета, возвращаясь к одному и тому же: к её лицу, когда она наконец уснула. К тому, как она выглядела в моей рубашке. К тому, как она теперь лежит в моей постели.

Плац. Холодный, предрассветный ветер заставляет зябко поеживаться. Автобус уже стоит, мотор работает на холостых, выдыхая клубы белого пара. Рядом – группа контрактников. И Мусанов среди них.

Они строятся. Вид у них совершенно не боевой. Вид у них – побитых собак. Глаза в землю, плечи ссутулены. Они знают, куда едут. Не на учения. Не на смену гарнизона. На линию. Туда, где земля пахнет порохом и страхом, а не дешевой водкой и похабщиной.

Прохожу вдоль строя медленно. Останавливаюсь напротив первого из вчерашней троицы. Он пытается не дышать.

– Вспомни вчерашний вечер, – говорю тихо, так, чтобы слышал только он. – Вспомни её лицо. Возьми этот образ с собой. И знай: если тебе повезет вернуться – я буду ждать. Чтобы закончить наш разговор.

Подхожу к Мусанову. Он выглядит так, будто за эту ночь постарел на десять лет. Осунувшийся, с серым лицом и запекшимися губами. Стоит, глядя куда-то поверх моей головы.

– Мусанов, ты выбрал контракт вместо женщины. Получай. Докажи, что ты ещё хоть что-то стоишь. Хотя бы как солдат. И если ты когда-нибудь вспомнишь, что такое честь – начни с того, чтобы больше не лезь к ней. Никогда.

Он молчит. Челюсть сжата так, что, кажется, зубы треснут. Он не смотрит на меня.

– Все в автобус! – бросаю сухо.

Они начинают грузиться в транспорт, тяжело и неохотно.

Дверь шипит, закрывается. Автобус трогается, медленно выползая за ворота части и растворяясь в утреннем тумане.

Я стою ещё несколько минут, пока звук мотора не стихает вдали.

Мысли снова возвращаются к Зумруд. Она выглядела такой крошечной в моей огромной постели. Такой чистой, несмотря на всё то дерьмо, через которое её протащили.

И именно там, в ночной тишине, я принял окончательное решение.

Она не вернется в свой аул под косые взгляды соседей. Она не будет больше плакать из-за ничтожества, которое только что уехало в сторону фронта. Мусанов выставил её за дверь, отказался от неё – значит, потерял на неё все права. А я такие подарки судьбы обратно не отдаю.

Резко разворачиваюсь и иду обратно к дому. Быстро поднимаюсь по лестнице. Ключ поворачивается в замке почти бесшумно.

В квартире тихо. Пахнет сном и чем-то новым, незнакомым – её присутствием.

Подхожу к двери спальни. Приоткрываю её. Она спит. Закуталась в моё одеяло, подложив под щеку ладонь. Лицо в рассветных сумерках кажется почти детским, беззащитным. Только тени под глазами выдают пережитый кошмар.

Я её никуда не отпущу.

Это не решение. Это факт. Как то, что земля крутится вокруг солнца. Она пришла сюда сломанная, брошенная. И теперь она здесь, в моих стенах. Под моей защитой. И эта защита не закончится, когда она проснётся. Она не закончится никогда.

Она может испугаться. Может захотеть уйти. Но я найду слова. Я найду способ. Я дам ей всё, что нужно: безопасность, заботу, тихую гавань после её бури. А потом… потом посмотрим.

Тихо закрываю дверь. Иду на кухню, ставлю чайник. Пока он закипает, мои мысли уже строят планы. Как оформить её пребывание здесь. Как объяснить сослуживцам. Как оградить от любопытных взглядов и вопросов. Особенно от Ларисы.

Чайник свистит. Гашу огонь. Звук, кажется, будит её – из спальни доносится тихий шорох.

Захожу в тот момент, когда она пытается сесть. Огромная мужская рубашка соскальзывает с её плеча, обнажая тонкую кожу.

Зумруд вздрагивает, её пальцы вцепляются в край одеяла, а в глазах – тот самый затравленный блеск, который я видел вчера в актовом зале. Она еще не поняла, где она. Она все еще там, в окружении подонков.

– Тише, – говорю я, останавливаясь у порога, чтобы не пугать её своей близостью. – Это я, Захар. Ты у меня дома. Здесь никого нет.

Она медленно выдыхает, и напряжение в её плечах чуть спадает, но она всё равно смотрит на меня настороженно, снизу вверх.

– Они уехали? – голос ее тихий, надтреснутый.

– Уехали. Больше никто к тебе не прикоснётся. Никто не посмеет даже посмотреть в твою сторону.

Подхожу к окну и резким движением раздвигаю шторы. Свет заливает комнату, безжалостно обнажая её хрупкость на фоне моей массивной мебели.

Поворачиваюсь к ней. Зумруд сидит, подтянув колени к подбородку, крошечная, потерянная.

– Алихан тоже… там? – она едва произносит его имя, будто оно обжигает ей язык.

– Тоже. О нём забудь. Его больше нет в твоей жизни. Считай, что это был плохой сон, который закончился.

Вижу, как она сглатывает слезы. Она не плачет вслух – эта девочка научилась страдать молча, и это бьет по мне сильнее любого крика.

Мне хочется подойти, обнять её, спрятать от всего мира, но я сдерживаюсь. Сейчас нельзя. Сейчас я для нее – еще один мужчина в форме, еще один источник потенциальной опасности.

– Вставай, – командую я, стараясь смягчить тон. – В ванной есть чистые полотенца. Твои вещи… – запинаюсь, вспоминая разорванное платье. – Я распоряжусь, тебе привезут всё необходимое. Завтрак на столе.

– Захар… товарищ полковник… – она поднимает на меня взгляд. – Куда мне идти? У меня ничего не осталось. Дом… там меня не примут после такого. Алихан сказал…

– Мне плевать, что сказал этот трус, – перебиваю я, делая шаг к кровати. – Ты никуда не пойдёшь. Ты останешься здесь. Под моим присмотром. Пока я не решу, что ты в безопасности. А я редко меняю свои решения.

Вижу в её глазах смятение. Она не понимает, почему я это делаю. Она ищет подвох, ищет цену, которую ей придется заплатить. Но я не собираюсь ей ничего объяснять. Пока не собираюсь.

– Ешь, – повторяю я. – Через час мне нужно быть в штабе. Квартира в твоём распоряжении. И мой тебе совет: никуда отсюда не выходи, Изумруд.

– Я Зумруд, – тихо отвечает она.

– Разве это не одно и то же? – пожимаю плечами.

Выхожу из комнаты, плотно прикрыв дверь. Сердце стучит в рёбра с какой-то дикой, первобытной силой. Знаю, что нарушаю все уставы, все негласные правила. Полковник Алхазов поселил у себя девчонку, жену своего подчиненного. Сплетни полетят по гарнизону быстрее пуль.