После полуночи

Я поворачиваюсь к окну и возвращаюсь к разговору.

— Это легко сказать задним числом.

— Легко врать. Мы не врём.

Я сую ладони в карманы, чтобы не выдать дрожь.

Ноги просят выход, тело тянет обратно. Оба пути плохие, и это бесит. Он убирает часы, будто освобождает руки для серьёзного разговора.

Ещё позже мы в стеклянной галерее. Свет мягкий, а напряжение всё равно держит за горло.

Сухой древесный запах сталкивается с прохладой с улицы. Щелчок замка тихий, но от него сводит плечи.

Поворачиваюсь к стеклу и считаю, чтобы не сорваться. Артём не трогает меня, только ждёт.

— За меня не выбирай.

— Не сделаю этого.

Я двигаю стакан пальцами, гася желание сжать кулаки.

— Повтори вслух.

— Обещаю, не буду.

Я двигаюсь к нему на шаг и останавливаюсь.

Я прижимаю язык к нёбу и заставляю себя остаться в этом разговоре. Рука срывается, и стакан звенит о край столешницы.

На обратном пути мы в библиотеке между тёмными полками. Свет дрожит на краю стены.

В воздухе дерево и холод, как в пустом театре после дождя. Дверь закрывается почти бесшумно, а отзвук остаётся в груди.

Телефон загорается, и внутри всё сжимается. Сообщение короткое, но жёсткое.

— Что пришло?

— Неприятно.

Я касаюсь стены плечом и отсчитываю три удара пульса.

— Мы это переживём?

— Да, если каждый уйдёт в свою сторону.

Я поправляю волосы и тяну долгий вдох.

Я прижимаю язык к нёбу и заставляю себя остаться в этом разговоре. Она цепляет рукав и тут же отпускает.

Перед самым закрытием мы в узком лифте. Подсветка чуть мерцает, как на плохом кадре.

Дождь и парфюм смешались в один резкий запах. Экран вспыхивает на секунду и гаснет.

Расстояние между нами почти исчезает. Он касается моего запястья и ждёт кивка.

— Разрешишь?

— Можно, если аккуратно.

Я опираюсь о стол и оставляю между нами безопасный промежуток.

Губы встречаются на секунду. И сразу каждое слово весит больше. Я прижимаю язык к нёбу и заставляю себя остаться в этом разговоре. В кармане глухо дрожит телефон, потом тишина.