«Слушайте, о волки!». Книга по метапсихологии

Вся эта книга, по сути дела, решает несколько вопросов: во-первых, она призвана презентовать читателю оригинальную идею о том, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным; во-вторых, связать в его понимании эту идею с осознанием необходимости творения окружающего мира по собственному усмотрению, вместо заведомо обречённых на неудачу попыток обустроиться в мире, созданном кем-то другим; в-третьих, констатировать, что для этого придётся отказаться от иллюзии мира, в которую человека бессовестно помещают шарлатаны и иерофанты разных мастей на протяжении последних двух с половиной тысяч лет, то есть расстаться со всеми привычными стереотипами, и выбраться из всех клеток, аквариумов и скотных дворов, в которых самоизолировалось современное население Земли; в четвёртых, общими мазками наметить картину того, как ощущает себя волк в сравнении с собакой, орёл в сравнении с петухом, и леопард в сравнении с бараном, – то есть резюмировать ещё одну исполненную глубины и проницательности идею о том, что на воле лучше. Для этого, в частности, в рамках этой главы необходимо разобрать вопрос об идее, о материи, и о мере между ними.

Этот вопрос – ключевой для поведения человека в мире вообще. Одна из самых очевидных вещей состоит в том, что человек живёт не только в мире материальном мире, но и в мире идеальном – то есть в мире идей – и при этом во втором он проводит куда больше времени, чем в первом, а идеальный мир значит для него куда больше, чем материальный. Удивительный парадокс, при котором человек умудряется ощущать пустоту и страх при материальном комфорте и безопасности, и чувствовать радость и энтузиазм в условиях неопределённости и ограниченности ресурсов, уже навяз на зубах: только ленивый уже не поговорил насчёт рая в шалаше, богатых, которые тоже плачут, и хлеба, которым не единым. Тот факт, что человек отделён от материального мира скафандром из своих собственных идей и убеждений, мы подробно рассмотрим в дальнейшем, сейчас проясним лишь пару вопросов.

Живя одновременно в двух мирах, идеальном и материальном, человек, во-первых, неспособен понять, какой из них первичен: и тем самым, лишён ответа на вопрос, бытие определяет сознание, или наоборот. Метапсихология торжественно сообщает, что происходит и то, и другое: мир наших идей воплощается в материю, а материя обусловливает наши идеи. Во-вторых, человек задаётся вопросом о собственной возможности влиять на идеи и материю. Метапсихология горячо заверяет, что и то, и другое возможно, но с учётом двух особенностей. Первая состоит в том, что делать это можно или целенаправленно, или хаотично и неосознанно, по принципу слона в посудной лавке. Вторая – что непосредственным инструментом такого влияния выступает время: для изменения материи его требуется чуть больше (даже чтобы сломать, не говоря уж о том, чтобы построить), для изменения идеи – чуть меньше (хотя тут всё наоборот: сломать уже имеющееся убеждение сложно, а вот создать новое можно за пару минут). И начинается всё, разумеется, с воображения.

Воображение – хитрая функция мозга, одна из составляющих интеллекта. Интеллект имеет несколько составляющих: мышление, память, представление, воображение… Воображала – это не та, которая «первый сорт, уезжала на курорт, как с курорта приезжала, ещё больше воображала», то есть не заносчивая метательница понтов. Воображала – это та, которая способна сконструировать своим интеллектом нечто оригинальное, создать то, чего нет в окружающей действительности. Способна вообразить. И только потом, так сказать, отъехать.

Тут надо отличать воображение от представления. Представление – это способность подумать о том, что уже видел: именно в этом смысле театр и кино представляют жизнь (в отличие от телевизора, который её воображает). Когда Гамлет представляет спектакль с убийством короля – он просто моделирует произошедшие события, когда Чаплин представляет «Огни большого города», он воспроизводит жизнь бродяги из мегаполиса: однако, когда финансовый аналитик рассказывает по ТВ о текущих трендах на рынке валюты, он в прямом смысле конструирует несуществующую реальность, высасывая её из пальца, то есть проявляет воображение в чистом виде. То же самое происходит в воображении ведущего любого политического шоу, скажем, в деталях расписывающего вражду России и Украины: как тут не вспомнить старый анекдот, в котором рейхсминистр пропаганды Геббельс задумчиво говорит Гитлеру «Мой фюрер, я видел странный сон: Россия напала на Украину, а Германия требует прекратить агрессию…»

Проблема лишь в том, что наблюдающие это зрители принимают воображение в телевизоре за представление: то есть убеждены, что имеют дело с воспроизведением действительности, в то время как на их глазах происходит её конструирование. Далее следует тот самый фокус, ради которого, собственно, маги и напрягали воображение: то есть зритель бежит в обменный пункт менять рубли на доллары (или наоборот) или начинает вести себя в политической логике доктора Геббельса, тем самым, делая чужое воображение своей собственной действительностью.

Когда Джон Леннон поёт «Imagine», он имеет в виду именно воображение («вообрази», а не «представь»). Вообрази мир, где все добры и радостны. Вообрази мир, где нет войн и предательств. Повторим: представить – означает воспроизвести то, что ты уже видел, а вообразить – изобрести нечто, чего ещё не было. Вот мира без войн, лжи и предательства в последние несколько тысяч лет не было, к сожалению для автора песни: его и предлагается вообразить. Заглянувший на наш огонёк едкий музыкальный критик замечает: если бы славный ливерпульский очкарик мог только представить себе, какие грязные лапы сделали из него и его друзей икону всемирной глобализации, и вообразить реальное воплощение своей трогательной мечты о мире всеобщего равенства без границ, где в футбольном матче Германия – Франция турки и негры играют против арабов и негров, персы втюхивают русским голландские цветы на чеченском рынке, китайцы шьют немцам кроссовки «Адидас», а станции в московском метро объявляют на английском языке, он бы гораздо внимательнее отнёсся к работе собственного воображения (в таком контексте фраза «Аnd no religion too» означает уже полнейшую бессвязность происходящего5). Не разделяя бессовестно расистских и геополитически неграмотных выпадов нашего музыкального эксперта, метапсихология, тем не менее, замечает, что жизнь таки далеко обогнала мечту господина Леннона.

Но даже эти обстоятельства, путь и довольно сомнительным образом, всё же доказывают, что воображение – базовая функция интеллекта. Возможно, она даже важнее памяти и мышления, ибо воображение – это главный атрибут творца. Материальная действительность, безусловно, одна: но вот ре-Альностей столько, сколько есть людей, способных к воображению. Каждый творец, так сказать, берёт объекты окружающего мира и начинает их связывать между собой (животные этого не делают: у них есть память, мышление, даже представление, но нет воображения, следовательно, отсутствует творческая функция). Связи объектов между собой становятся фактами: вот из этих фактов, то есть из того, каким образом связаны между собою одни и те же объекты, и состоит мир каждого отдельного человека.

Поэтому, например, и случается несчастная любовь: он живёт в одной реальности, а она – в другой, он не связал себя и её, а она связала, поэтому он не страдает, а она страдает; объекты одни и те же, но связь разная, то есть разные факты. Один связал себя и зарплату в три корочки хлеба; другой связал себя и все деньги, которые только попадают в его поле зрения. Разумеется, они окажутся в разной реальности, ибо у них разные способности к воображению. Один связал себя и свою фигуру в зеркале. Другой связал себя и Арнольда Шварценеггера на плакате. Через год они окажутся в разных реальностях: первый останется в той же самой, второй перейдёт в другую, потому что они живут в мире разных фактов. Одна никак не связывает себя с дурой-соседкой и хамом-коллегой, а другая привязалась к ним так, что не разорвёшь: обе из одних и тех же объектов сконструировали для себя разный мир, потому что проявили разную способность к воображению.

Кроме того, для человека Кали-юги свойственно заблуждаться по поводу уже сформированных связей, то есть путать факт – и своё мнение о факте. Например, для подавляющего большинства представительниц прекрасного пола государственный штамп в паспорте означает связь между ей самой и её мужчиной, то есть означает факт наличия семьи: с этим и связано горячее стремление «оформить брак» (чуть ранее оформлением занимались священники, поэтому для многих брачующихся религиозный ритуал продолжает оставаться необходимой культурной данью историческому прошлому: как если бы мельник, заперший амбар на пудовый замок, на всякий случай ещё перекрестил двери). Однако путаница между фактом (то есть подлинной связью между двумя людьми) и мнением о факте (то есть регистрацией брака) в данном случае налицо: как говорил герой Михаила Зощенко «В конце концов, сестра, ведь развестись-то вы всегда сможете!..», на что героиня отвечала «Ну, если развестись, то, пожалуй, можно и замуж…» В этом смысле куда более удачным примером создания семьи является эпизод из «Прирождённых убийц» Оливера Стоуна: герой и героиня, стоя вдвоём над пропастью на мосту, смешивают кровь из ладоней и надевают кольца (дело, разумеется, не в формальной стороне процедуры, а в мировоззрении её участников – факт их тесной связи налицо). На возражение читателя, что такая семейка, мол, крайне сомнительный пример для подражания, отметим, что от кошмаров семьи Микки и Мэлори, которые стреляют, режут и грабят, словом, льют чужую кровь, кошмары современной семьи, которые берут кредиты, стонут на работе и мучают собственных детей, то есть льют свою и пьют чужую, отличаются только вектором: но от этого не перестают быть кошмаром и кровопролитием.

Отличать подлинный факт от своего мнения о факте критически важно: это краеугольный камень в способности отличать воображаемый мир от представленного, а представленный от действительного. Например, действительный мир – это волк, прыгающий через красные флажки в стремлении сохранить жизнь и свободу. Представленный мир – это цирковое представление, где похожий на волка пёс прыгает через обруч: физически прыжок тот же самый, он воспроизводит настоящий, однако иной контекст превращает действительность в представление. А воображаемый мир – это телевизионная передача, в которой тысячи волков выстраиваются в очередь, чтобы прыгнуть через обруч и заслужить похвалу дрессировщика. Для юного зрителя, наблюдающего все три процесса, они практически неотличимы друг от друга: наш мальчик или наша девочка пока не умеют ни создавать связи, ни отличать факты от своего мнения о них, поэтому на вопрос «В чём разница, малыш?» только пожмут плечиками: не знаю, там везде собачки прыгают… Однако для более взрослого зрителя разница очевидна, и границы миров обозначены весьма отчётливо.

Воображение – это чистые идеи. Эти чистые идеи можно черпать лопатой в платоновском космосе, ноосфере Вернадского или в хрониках Акаши, поскольку всё это суть названия разных дверей, ведущих на один и тот же склад. Склад этот не то чтобы недоступен всем, или для прохода на него требуется какой-то спецпропуск: туда, в принципе, способен попасть любой посетитель, бросивший пить, курить, ругаться матом, воровать, врать, желать осла ближнего своего, и переставший связываться с кредитами. Однако даже этот сравнительно небольшой перечень почему-то оказывается почти невыполнимым для большинства современников: поэтому на вышеуказанный склад всё чаще пытаются пролезть через форточки из галлюциногенных грибов, окошки из изнурительных медитаций, либо по фальшивым контрамаркам, выдаваемым бродячими шарлатанами на курсах по саморазвитию. Особенность же посещения склада нормальным естественным путём состоит ещё и в том, что в этом случае с него невозможно вытащить ничего чужого. Любому по-людски вошедшему в дверь выдаётся именно то, что лежит, так сказать, на его стеллаже, и что именно его там и дожидалось: в то время, как попытки войти через другое место приводят, как правило, к необходимости вытаскивать то, что первым попалось под руку. В результате адепт зачастую оказывается в положении обезьяны, пойманной в первобытную ловушку из бутылки и банана: лапу в узкое горлышко засунул, банан взял, а обратно оно не вытаскивается, так что приходится либо бросить добычу, либо субъективно остаться на складе, – что на объективном уровне неизбежно приводит пациента к длительной госпитализации и фармакологическому курсу.

В случае, когда будущий творец всё же набрался в космосе идей, следующим этапом его деятельности становится их преобразование их в форму, пригодную для дальнейшего пользования: так появляется ин-формация и ин-формирование. Если информация представляет ценность для окружающих, она постепенно начинает обрастать мясом и костями, и со временем превращается в материю: так создаются дома по архитектурным проектам, одежда по дизайнерским рисункам, фильмы по сценарным замыслам; да и сама жизнь нового человека, собственно, вызвана именно тем, что его папа однажды чего-то такое задумал, вообразил и сформировал по отношению к маме. На этом последнем примере схема «идея – мера – материальное воплощение» вообще видна наиболее отчётливо. Вот мама и папа представляют будущего кудрявого малыша, бегающего по дому, и, возможно, даже уже знают его имя: материально человека ещё нет, но идея о нём уже есть. Далее он рождается, взрослеет и стареет: налицо совпадение идеи и материи. Затем он умирает, а скорбящие внуки вешают портрет дедушки на стену: материи, таким образом, уже опять нет, но идея о данном конкретном человеке продолжает жить.

Преобразование идеи через информацию в материю требует времени, которое как раз и выступает в этой схеме мерой, определяющей отношение между тем, что уже проявлено, сделано, и тем, что ещё осталось в потенциале. В качестве иллюстрации сказанного читатель может провести нехитрый эксперимент, посмотрев на стол и вообразив на нём бутерброд с колбасой. Затем следует пойти на кухню, открыть холодильник, сделать бутерброд, положить на стол и полюбоваться: вы только что совершили чудо, материализацию собственной идеи, что потребовало от вас некоторого времени. Вы – творец, а бутерброд – ваше тварное создание, он суть тварь, вами сотворённая. Если бы пришлось идти в магазин, чудо потребовало бы чуть больших затрат как энергии, так и времени; если же читателю какие-то злые волшебники специальным указом запретили выходить из дома вообще, то от совершения чудес придётся отказаться и довольствоваться сугубо материалистической картиной мира: таким образом, одним творцом на свете просто станет меньше, а одной тварью больше.

Вопрос о времени, как внутреннем, психическом, так и внешнем, представляет значительный интерес в свете обсуждаемой темы. Поскольку категория времени бессмысленна без категории пространства, для понимания разницы между психическим и реальным временем попробуем представить себе разницу в пространстве внутри головы, скажем, волка и пса. Для волка, поскольку он живёт на воле, пространство ограничено только его способностью бежать в одну сторону, никуда не сворачивая. В процессе этого бега волк всё время находится в настоящем времени: у него нет точки, в которую ему надо прибежать (он не думает о будущем), у него нет точки, которая может вернуть его назад (прошлого). В отличие от него, пёс может добежать только от конуры до забора: в процессе этого бега он одновременно думает об уютной конуре, от которой бежит (он находится в прошлом) и о заборе, дальше которого нельзя (он думает о будущем). Таким образом, сколько бы раз пёс не сбегал туда и сюда, в настоящее время он ни разу не попадёт.

Нечто похожее происходит и в голове человека. Как только человек выстраивает в своей голове мысленную конуру, где тепло, сытно, и от которой не хочется убегать слишком далеко, он наполовину заполняет свою голову прошлым. Затем он возводит перед собой мысленный забор, дальше которого ему запретили выбегать хозяева, и таким образом занимает всё ранее свободное место в своём уме собственным будущим. Фокус завершён: теперь, сколько бы человек не бегал между конурой и забором, если вы попросите его описать, что происходило во время этого бега, что он видел, слышал, чувствовал и так далее, он бессилен будет это сделать; всё его внимание разорвано между прошлым и будущим, так что в настоящем он так никогда и не присутствует. У бегающего от конуры до забора человека формируется устойчивый разрыв между внешним действительным и внутренним психическим временем. Современные нейрофизиологические исследования показывают: временное опоздание рационального мышления может доходить до нескольких секунд, если человек слишком жалеет о конуре, а эмоциональное забегание вперёд по времени стабильно составляет несколько десятых секунды, если человек слишком рвётся к забору (или наоборот, слишком боится треснуться об него лбом). Поэтому завязший в прошлом постоянно «тормозит» в принятии решений и в действиях, а рвущийся в будущее «порет горячку» и «косячит»: как видим, ценных результатов не будет ни там, ни там.

Легко также себе представить, как выглядит жизнь того, кто отсутствует в настоящем времени, шарахаясь между прошлым и будущим. Проведём мысленный эксперимент: вообразите такого человека сидящим за столом. Вот перед ним кладут бутерброд (тот самый, что мы так и не съели пару страниц назад). Пока он думает, откуда взялся бутерброд, и почему его ему дали (то есть болтается в прошлом), одновременно пытаясь сообразить, что будет, если он его возьмёт (прогнозирует будущее), бутерброд убирают. Тогда ход его мыслей меняется: теперь он пытается понять, за что его лишили бутерброда (пребывает в прошлом), одновременно надеясь, что бутерброд всё-таки вернут (думает о будущем). Снова положим перед ним бутерброд. Теперь он пытается осознать, с чем же связано возвращение бутерброда, одновременно пытаясь предположить, как ситуация с бутербродом развернётся дальше. В общем, вы поняли: будь вы Богом, накормить такого персонажа бутербродом вам не удалось бы, даже если бы вы сами сильно этого захотели. Ситуация для современного человека осложняется ещё и тем, что он живёт в ре-Альности, до которой Великий Архитектор давно не дотягивается, но которая зато наполнена прожорливыми типами, вся задача которых сводится к изъятию бутерброда из-под носа пациента: что сделать, с учётом вышеописанной модели, проще простого.

Однако перемещение своего мышления в настоящее позволяет сделать этот зазор по времени минимальным: правда, для этого придётся убрать и конуру, и забор, то есть перевести режим функционирования мозга из положения «собака» в положение «волк». Вряд ли кому-нибудь придёт в голову забрать бутерброд из-под носа волка, и не потому, что он злой: просто он в настоящем времени, он ест, и он вполне способен съесть бутерброд вместе с рукой.

Завершая разговор о времени (впрочем, в последующих главах мы ещё вернёмся к нему), имеет смысл упомянуть русского учёного Николая Козырева: в его модели мира время вообще представлено разновидностью энергии, имеющей свойство накапливаться в материи. Представим себе, что некто накачивает насосом футбольный мяч: только вместо воздуха в насосе у него время. Разумеется, если вкачать мало, то мяч останется рыхлым и податливым, если вкачать много, то он превратится в тело настолько тугое, что им можно будет даже разбить себе или кому-то ещё нос. Затем время из мячика постепенно начинает выходить, и за несколько недель он снова превращается в осевший кожух. Заменив мячик человеком, получаем картину того, как человек взаимодействует со временем: он его либо интенсивно впитывает в себя (рост, взросление, становление), либо потихоньку его из себя испускает (старение, увядание). Нетрудно заметить, что если человек, так сказать, питается временем, втягивает его, накапливает его в себе, то в непосредственной близости от него время становится разреженным, как воздух на Эвересте: этим объясняется, например, то, почему в компании детей или юношей время субъективно летит так незаметно. Если же человек время из себя испускает, то вокруг него оно уплотняется: в обществе стариков минута субъективно кажется очень долгой.

Всё вышеописанное, разумеется, азбука, – но о ней нелишне напомнить, пускаясь в путешествие прочь от привычной конуры и забора. Кроме того, метапсихология, буде она решила так себя именовать, безусловно, должна пояснить и то, что она понимает под психикой: иначе она окажется в положении своей незадачливой предшественницы психологии, которая объявила себя «наукой о душе», тем самым поставив всех своих адептов в положение людей, вынужденных обсуждать оборки, рюшечки и кружева на воображаемом платье голого короля.

Давным-давно, когда какому-то творцу пришло в голову имплантировать совершенный мозг в черепную коробку двуногого и двурукого существа, способного голодать, мёрзнуть, потеть, испытывать физическую боль и половое возбуждение, этот творец, тем самым, создал конфликт, сопоставимый с попыткой установить двигатель от болида «Феррари» на трёхколёсный детский велосипед. Двигатель и хотел бы нестись вперёд с огромной скоростью: но он вынужден соизмерять свои усилия с кучкой пластмассы и алюминия, которая так и норовит развалиться на груду запчастей при любой попытке ускорения.

Человеческая психика в этом смысле абсолютно аналогична пространству между молотом и наковальней, если в качестве наковальни представить тело со всеми его физиологическими потребностями, а в качестве молота – интеллект и дух, то есть продукты работы мозга. Молот ритмично ударяет по наковальне, между ними проскакивают искры, температура не опускается ниже температуры мягкого металла: словом, работа идёт вовсю, однако при попытке увидеть, что же там, между молотом и наковальней, в действительности, есть, внимательный наблюдатель приходит к неизбежному выводу, что там нет ничего. Иными словами, вся человеческая психика представляет собой один сплошной конфликт между телом и разумом, пространство взаимодействия между молотом и наковальней, которое предельно раскалено и брызжет искрами, но в котором, повторяем, пустота: если телу, и даже мозговому процессу, не откажешь в некоторой объективности (наковальня есть у абсолютно любого, а молот есть у каждого, кто взял на себя труд им помахать), то психика представляет собой просто границу их столкновения, процесс их непрерывного контакта, результат непрекращающихся попыток ума и духа обуздать тело. В этом смысле «здоровая психика», разумеется, эквивалентна отсутствию психики вообще: человек без внутреннего конфликта между телом и разумом, между телом и духом, вероятно, теоретически должен существовать, однако практически присутствует пока только в виде «клира» в амбициозных сочинениях отца сайентологии и дианетики Рона Хаббарда. В отношении всех прочих ныне живущих метапсихология вынуждена разделить профессиональный скепсис много повидавших старичков-психиатров: нет здоровых, есть недообследованные (что, впрочем, не исключает возможности существования здоровых людей за пределами эпохи Кали-юги, ночи Сварога, Железного века, Рагнарёка, словом, за пределами того исторического этапа, на котором нам всем выпала сомнительная честь родиться).

Разговор о психике невозможен без констатации и того факта, что она суть конфликт не только по вертикали – то есть конфликт между молотом-духом и наковальней-телом, – но и по горизонтали. По большому счёту, всё мировосприятие человека и всё его поведение есть не что иное, как постоянные попытки совместить в одно целое левую и правую половину своего тела, – а также соединить ту информацию, которую человек получает при помощи двух этих половин. На телесном уровне это у человека, худо-бедно, получается: почти каждый способен ритмично переставлять ноги при ходьбе, складывать в единый стереозвук то, что отдельно слышит левое и правое ухо, а также формировать объёмную картинку при помощи левого и правого глаза. Синхронизировать удалось даже работу рук, причём настолько, что современному человеку уже приходится прикладывать усилия в обратном направлении: добиться, чтобы левая рука не знала, что делает правая, или вообще делала что-то другое, способен только хороший музыкант или человек, постоянно подающий Христа ради.

Но вот с синхронизацией работы полушарий головного мозга у современника огромные проблемы: и чем дальше, тем существенней. Строго говоря, человек эпохи Кали-юги представляет собою (или сперва представлял, как мы далее увидим) своеобразного мутанта, в голове которого присутствует не один, а сразу два мозга: причём каждый из них совершенно по-своему воспринимает мир и по-разному пытается организовать поведение своего владельца. Принято считать, что левое полушарие мозга осуществляет аналитические функции и логические операции, а правое занято синтезом и мыслит образами: это не совсем так, но мы не будем утомлять читателя нейрофизиологическим тонкостями, не имеющими прямого отношения к теме нашего разговора. Для нас имеет значение тот факт, что современный человек в постоянном режиме чувствует одно, а думает совершенно другое, иногда прямо противоположное: представьте себе двухголового дракона, одна голова которого воображает картинки, а другая думает слова, и они на этом основании заняты постоянной перебранкой и выяснением отношений (мы не предлагаем представить себе двуглавого орла, дабы избежать ненужной политизации разговора).