Сграффито. Избранное

Без сомнений привозила малышек для забав. Отбирала самых выносливых. Смирилась со своей судьбой и служила старому педофилу. Когда забеременела и у неё забрали новорождённую, не противилась. На что ей ребёнок, которого она не прокормит, у которого, как и у неё, нет жилья, денег и документов. Пусть лучше о девочке позаботится господин… Ей до поры не было понятно, что сама стала частью тьмы.

Со временем Дита не чая взяла над хозяином такую власть, что он начал бояться эту «ведьму», хоть и не признался бы под дулом пистолета. «Никто не знает, какие мысли к ней приходят по ночам», – пугал себя стареющий барон.

К тому времени ход мыслей экономки действительно изменился, но женщина прослужила в усадьбе до событий, покончивших с мужским родом Зумпфов…

Люди окрест считали её дикой, а привычку плавать у мельницы до самых холодов чуть ли не ведьминым таинством.

* * *

Ещё до рассвета старый егерь обошёл приличный кусок перелеска. Проверил, не порушены ли ловушки. На неделе герр Зумпф назначил охоту на медвежьем острове, неподалёку от мельницы.

Луч солнца пробился сквозь кружево листвы и прицельно стрельнул в глаз, выбив слезу. Лесник встрепенулся. Пора! Споро и бесшумно спустился к реке: лишь верхушки густых кустов предупреждали живность о его перемещении.

Вскоре загремело мельничное колесо и звук падающей воды заглушил все другие. Мужчина подобрался к берегу в том месте, где вода, успокоившись, образовала тёмную заводь, заросшую по краям кувшинками и высокими шапками осоки. Над цветками висели стрекозы.

С завидным постоянством и терпением, сложившимся в привычку, он приходил к ставку, чтобы полюбоваться Дитой. Изредка ему везло.

Сегодня она уже была здесь. Его невенчанная жена. Лежала на спине и глядела перед собой. Чёткий профиль выделялся на фоне противоположного берега. Абсолютно расслабленное нагое тело под высоким куполом неба в гулких звуках плеска воды и птичьего клёкота напоминало древний культ жертвоприношения.

Так неподвижна была картина, что соглядатай успевал в очередной раз представить не только их обжигающую до сих пор близость, а всю свою жизнь в поместье.

Так печально волновала лесника Дита, когда, хватаясь за кусты тальника, выбиралась на берег, что Филипп зажмуривался и слушал глухой стук измученного сердца.

Его, как живые, плотно обступали тени из прошлого. Её юность и его молодость встретились в страшной неволе.

* * *

Мужчины семьи Вилкасов от поколения к поколению лесниками служили на землях поморских богачей. Жили на хуторе Линкунене. Расторопный Иоганн быстро прибрал к рукам удачливых лесовиков, заключив с семьёй бессрочный договор на службу и добычу дичи в его угодьях. Даже платил немного за работу, чтобы никто не перекупил. Главы семей и старшие сыновья освобождались от военной службы.

Филипп застал Отто незадолго до смерти и всю жизнь проработал в имении при Курте.

В те времена лошади и охота для помещика были главным развлечением. За исключением дурака Отто, разорившего коневодство отца. У Курта остались конюшни и несколько лошадей. Чтобы поддержать статус, тот участвовал в традиционных скачках, но показывал средние результаты. Кроме бывшего жокея Гурия животными никто всерьёз не занимался.

Курт ненавидел всё, что любил Отто. Кроме одного исключения. Он терпел егеря, потому что тому не было равных.

Был случай, Филипп два года пас лежбище косолапого. Когда мишка второй раз выбрал яму от вырванной штормовым ветром матёрой ели, как раз под откосом, поросшим густым осиновым и берёзовым молодняком, Вилкас пришёл к барину с доброй вестью:

– Герр Зумпф, потапыч залёг. Теперь недели две будем ждать. Сначала чтобы снег и кустарник сформировали холм. После мелкие грызуны наследят, и берлога станет частью рельефа. А тогда собирайте господ из «Вальдшнепа» на собор. В моей своре сейчас самые натасканные и выносливые псы.

Охота прошла как по маслу. Топтуна завалили. Одну легавую с перебитым хребтом Курт пристрелил сам.

На белоснежном фоне зимнего леса привстали на колено двенадцать членов клуба. Мужчины, подняв карабины, триумфально улыбались снимавшему. Перед ними лежала туша, от которой ещё шёл пар. Но плёнка не смогла запечатлеть этот сладострастный момент.

Сказать, что они закатили пир, – ничего не сказать. Одуревшая от возбуждения, накачанная пивом компания забузила. Раздались выкрики, что в привычную программу «пир-девочки» следует немедленно внести изменения. Охотники потребовали зрелищ.

Курт тогда был молодым и опасным авантюристом с неизменной кривой ухмылкой. Он посмотрел на егеря, неожиданно весело подмигнул ему и вызвал служанку Диту. Распоясавшиеся пьянчужки напялили на неё кружевную накидку с подушки, на него – шляпу и тут же в кабинете сымпровизировали свадьбу. Девочке было восемнадцать, Филиппу – тридцать. Скоты провели пару вокруг уставленного трофейными кубками стола с медвежьей лапой в центре. Хозяин окунул палец в кровь животного и намазал на лбу «жениха» и «невесты» свастику.

Под бешеный ор, хлопки, улюлюканье и щёлканье фотоаппарата достойные граждане общины заставили «брачующихся» совокупиться прямо на ковре. Из жалости к девушке и чтобы безумие поскорее закончилось, Филипп сделал своё дело быстро, как петух. Их освистали и пинками выгнали прочь. А вскоре за дверью раздались мужские стоны и детский плач. Разогрев прошёл на ура, и оргия продолжалась до рассвета.

После того случая, когда работник изредка приходил в кабинет с докладом, его взгляд неизменно упирался в томик небольшого формата с фотографией членов клуба и заваленного медведя на обложке.

К тому времени Вилкас давно смирился с судьбой холопа, но девушку жалел. Ему неведомо было, что Дита понесла и в срок родила девочку. Что в четыре года малышка Ева стала частой гостьей в кабинете барона, с семи жила в смежной с помещиком комнате, а несколько лет спустя случай позволил матери и дочери на миг вспомнить, кто они друг другу.

Слабый человек подумает: «Лучше бы этого вовсе не произошло». Но у жизни свой расклад…

Глава 5. Ева

Руины, над которыми пролетела птица, при Иоганне были свинарником на ферме. Вытянутое параллельно руслу Лабы здание из красного кирпича выдержало бомбардировку в сорок четвёртом. Порушенную стену восстановили. Вычистили помещение, поменяли полы, доской обшили стены, завезли сорок железных коек (по двадцать для девочек и мальчиков) и титан. Часть помещения заняли столярная и швейная мастерские. Рядом построили прачечную. Разбили участок земли под огород.

Вскоре тусклая лампа в металлической сетке под потолком слабо освещала два ряда кроватей, аккуратно заправленных серым сукном в светлых отворотах простыней. Детские головы и руки поверх выглядели дополнением к безупречному порядку. Те, кого могло волновать, отдыхают ли дети, здесь не трудились. Скоро начнутся работы и учёба – будут спать как убитые.

Пережившие концлагерь, терпевшие почти ежедневное насилие от взрослых «спасителей», они мало думали. Глохли и слепли, когда надо, и оживали при виде еды. С усердием и удовольствием работали и учились. Это была их единственная свобода.

* * *

И так же, по закону, недоступному человеческому разуму, приют в Шлёсе оказался яйцом, в котором хранилась убившая его игла.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

* * *

Несколько лет подряд конец шестидесятых был отмечен аномальной жарой. В болотистой местности особенно невыносимой. Топь накрыла духовка. Голодные и озверевшие комариные тучи набросились на хутора и посёлки. В одном месте занялся торф, сгорело несколько домов и часть деревянного жилого корпуса приюта, расположенного в зелёной зоне. Кроме задохнувшегося и не сумевшего выбраться из каптёрки воспитателя Кочина, никто тогда сильно не пострадал.

Катаклизм вынудил управленцев поскрести по сусекам на пожаротушение, соцзащиту, заняться мелиорацией.

Курт тоже проявил заботу о ближних: выделил солидную сумму на помощь потерпевшим. Он радовался. Наконец-то его мечта увеличить владение сбывается.

К тому времени рассудок помещика стал проседать. Выражалось это в опасной несдержанности и легкомыслии. Часто намеренно, а иногда на самом деле он забывал, что живёт при Советах, где ни у кого давно нет собственности. Что терпят его красные только за доносы. Десятилетиями барон регулярно отправлял в канцелярию КГБ несколько фамилий инакомыслящих. До следующей порции был абсолютно уверен, что получил исключительное право на поместье и индульгенцию от карающего меча правосудия за свои невинные шалости в тоскливой глухомани.

Его также хранила запечатавшая рты близким и окрестным круговая порука «замазанных» охотников клуба. Так они прятали концы в воду. Всем им: высокомерным, лишённым души недоумкам – ещё предстояло услышать страшный смех богов, когда в полном сознании прочувствовали буквальный смысл этой метафоры…

Начались изнурительные противопожарные работы. Небольшой участок неподалёку от мельницы у стихии удалось отвоевать. Его запахали. Обнаружили захоронение. Кости принадлежали безымянным детям – около двух десятков трупов.

С хозяевами поместья страшную находку никто не связывал. На этих землях работало множество остарбайтеров, военнопленных, переселенцев-блокадников, целых семей, переживших оккупацию… В документах полная неразбериха. Большинство архивов сгорело, и огромное число людей оказались без вести пропавшими. Хищники этим пользовались.

Власть в раздражении (сколько лет прошло, а всё никак не привести статистические данные по количеству жертв Второй мировой к единому знаменателю!) поторопилась похоронить безымянные свидетельства набившего оскомину прошлого. Останки сожгли в крематории. Осталась безличная бумага, констатирующая процедуру санации почвы. Территорию засеяли люпином, чтобы на следующий год отдать под зерновые.

Филипп, однако, ждал. Скоро откроются злодеяния Зумпфов.

Но вместо того, чтобы притихнуть в знак скорби, в день юбилея любители вальдшнепов устроили грандиозную вечеринку. Закончилась она в сухих подвалах дома. Настежь открыли винный погреб, согрели сауну. Из детского дома привезли детей. Малышей и постарше. Была и Ева. И поскольку у Курта не хватало людей вовремя обслужить гостей, он приказал организовать бесперебойную работу прислуги экономке.

Дита с обёрнутой полотенцем бутылкой шампанского вошла в помещение, когда потный бюргер насиловал её дочь. Женщина ударила и потеряла сознание.

Очнулась в своей постели. Рядом сидел хозяин и держал прохладную руку на её лбу. Дита почувствовала свернувшуюся в кольцо гадюку на своём лице и вновь отключилась. А когда пришла в себя, больше в поместье никто не слышал её голоса.

С работниками общалась жестами и мимикой. С Куртом отношения изменились до полного избегания. Тот оскалился и перед тем, как отправить Еву в детдом насовсем, из мести рассказал «жидовскому отродью» в красках, как она появилась на свет. У Евы помутился рассудок.

Однако против воли Дита оставалась фанатично преданной когда-то приютившему её человеку и усердно трудилась. Курт лично посылал ей вознаграждение в запечатанном конверте. Но теперь без традиционных, в качестве утончённого издевательства, засохших лепестков розы. Им впервые овладел безотчётный детский страх перед голодным зверем, обитающим на дне колодца души, казалось, ручной Диты.

* * *

В конце августа в узкой щели между стеной барака и земляным откосом, в густых лопухах, присели на корточки две подружки. Они здесь курили. Сегодня одна украла жирный окурок из-под носа верзилы Тимони, воспитателя у мальчиков. Девчонки похихикали, глубоко затягиваясь, пожевали травы, чтобы отбить запах (гадина Суконина всё равно унюхает) и, отряхивая передники от сора, вышли из засады. Окурок подымил и потух.

У двери в спальную стояла новенькая. Худая, как щепка. Сколько ей, сразу и не определишь. То ли десять, то ли больше. Глазищи чёрные таращит. Губы злые. В руках узелок с вещами.

– К нам? Как зовут?

– Ева, – прошипела злюка.

Больше в девчачьем бараке о ней не узнали ничего. Новенькая работала много и ни с кем не разговаривала.

Иногда её забирали в усадьбу. Как и прочих. После исчезала на несколько часов. Никто девчонку не искал, сама возвращалась. Наученные горьким опытом воспитанники душили лишние вопросы в зародыше. Меньше знаешь – дольше проживёшь.

В «заработанные» час-полтора Ева сидела на пыльном чердаке прачечной. Шум внизу разделял её мир и мир людей. Наверху было тихо, сквозь тусклое оконце видны луг, берег реки и старая мельница. Маленькое колесо, будто игрушечное, зачерпывает целлулоидную воду и роняет в гладкое стекло пруда.

На руках девочки свёрток с её ребёнком. Обычно «доча» спала, чтобы поскорее подрасти, а если плакала, Ева её баюкала, мыча и качаясь вперёд-назад: «Мамочка позаботится о своей доченьке». В такие дни ей самой хотелось видеть маму.

Иногда она улыбалась. Однажды, когда подожгла пыль украденной спичкой. Пыль не дымилась, как папироса, а быстро таяла к углам, оставляя тонкую чёрную кайму. Вид превращения заворожил, а после напугал – мог пострадать её малыш. Девочка раскатала рулон брезента и загасила невидимое пламя.

Радовалась, когда обнаруживала обнажённую купальщицу и охранявшего её Филиппа. Ева знала, что лесник и Дита – её родители. Онкель рассказал перед тем, как отправить в «свинарник». Когда видела их – помнила об этом. А после забывала.

Скоро мама вовсе перестала приходить на пруд. Вместе со своим ребёнком Ева молила Боженьку увидеть маму живой. Но наступили холода, и девочка не дождалась.

* * *

В директорскую дверь постучали, не получив разрешения, в кабинет вошёл, поддерживая одной рукой другую, учитель истории Велюгин. На рукаве пиджака расплылось пурпурное пятно.

– Соня Миразовна, примите меры. Это возмутительно! Ученица ударила меня ручкой, – лицо историка побагровело.

– Товарищ Велюгин, успокойтесь. Мы разберёмся. Отправляйтесь в медпункт, и до конца урока ещё, – она посмотрела на циферблат мужских наручных часов, – двадцать три минуты. Возвращайтесь в класс.

Крупная директриса с силой вдавила папиросу в стеклянную пепельницу.

После инцидента Ева не вернулась в детдом. Её принудительно положили в психиатрическое отделение больницы. Потому что она устроила разгром, когда вернулся историк. Как фурия, хватала с парт что подвернётся и швыряла в негодяя. Доставалось и одноклассникам, попавшим под руку. Стул, вынесший оконную раму, едва не угодил в голову Лаврика, немого уборщика. Испуганный визг слабоумного освободил Еву из приюта.

В больнице скоро заметили, что больная не буйная. Её перевели в общую палату и перестали колоть аминазин. Через месяц девочка уже работала: оверлоком пробивала и обмётывала петли для пуговиц… Одиннадцать лет.

Никто теперь, кроме санитара Яши, не беспокоил по ночам. Ему нравилась Ева. Огромный карел молча щупал упругое тело и пыхтел рядом.

Однажды она обратила внимание: стоит отвернуться, великан уходит. Несколько недель проверяла свою догадку на прогулке: поворачивалась к Яше спиной, и тот уходил с территории. Оставалось только вынуть из его кармана ключи от ворот.

Глубокой ночью короткого бабьего лета девушка последний раз навестила свой чердак. В мутное окошко безуспешно заглядывала полная луна… С крыши прачечной огонь не сразу перебрался на жилой корпус. Детей успели вывести, и никто не пострадал. Здание сгорело. Под залитыми обломками на месте бывшей каптёрки нашли сильно обгоревшее тело воспитателя. Работник морга допустил, что в отсутствии гениталий виноват огонь.

* * *

«Мы с тобой пока поживём тут, хорошо? Ты окрепнешь, научишься охотиться и сдирать шкуру со зверей». В отделении Ева баюкала свою детку ещё полгода.

Ранней весной, в соответствии с внутренним планом, она пробиралась в лесной чаще на шумный звук ручья. Очнулась с капканом на ноге. Щиколотка распухла – не понять, сломаны кости или нет. Ева боялась пошевелиться. Утром её нашёл Филипп.

Впервые он был настойчив. Напомнил хозяину про безупречную службу… и Курт ошибся второй раз. Шкала его жизни окрасилась в красный цвет. Дело беглянки поручили уладить Вилену. По протекции из КГБ Еву отдали на попечение Вилкаса. С условием, что она возьмёт его фамилию и в Шлёсе о ней больше никто ничего не услышит.

Много лет прошло, память аккуратно суровыми нитками заштопала эпизод глумления над слугами. Егерь с тех пор не раз доказывал свою безусловную преданность. Курт это по-своему ценил и, чтобы закрепить сделку об опекунстве обязательством, разрешил Филиппу пользоваться стареньким «Восходом». Леснику уже стало трудно управляться на обширных господских владениях.

Глава 6. По тонкому льду

Вместе с Евой и несведущим Филиппом наша история после тяжёлого подъёма достигла перевала и отдыхала, пока у девушки заживала трещина на лодыжке и оттаивала, мнилось леснику, потихоньку душа.

Почти два года в горнице у старого охотника светло. То ли от яркого солнышка, то ли от тихого счастья, занявшего топчан хозяина. Сам он обшил досками сарайчик во дворе и, как верный пёс, караулил самое летучее ощущение на земле.

Он всегда знал о судьбе девочек из приютов, пусть его и близко не подпускали к усадьбе во время вечеринок. Поделать только с этим ничего не мог. Подневольный, одним словом. И теперь радовался душой, что хотя бы одну удалось спасти.

Мужик и так-то содержал хутор в порядке и чистоте (надеялся встретиться с Дитой), а в последнее время вообще превратился в матушку Гусыню: водил подопечную пострелять куропаток… рыбку половить… козу завёл, чтобы молочко свежее… То берёзовым соком угостит, а то – слыханное ли дело – пирожков с ягодами напечёт.

Ева не благодарила и ничего не ела, пока старик не поставит миску для малютки. «Та отчего-то вовсе не росла».

Филипп умилялся такой чудинке. Попробовал однажды куклу помыть, уж больно замурзанная стала, но девушка, шипя и брызгая слюной, как кошка, защищающая потомство, набросилась на своего спасителя. Лесник, занятый работой, не придал этому значения.

К третьей весне у Евы осталась небольшая хромота. «Самую малость я заплатила взамен отпущенных грехов», – думала иногда бедняга.

В лучшие свои дни наводила порядок в холостяцкой конуре охотника. Управлялась с козой, косила траву на сено. Сушила ягоды и грибы. Варила еду, чинила одежду.

Вместе ездили проверять силки. Вскоре Ева научилась управлять нехитрой железкой и в дальние пределы ездила одна.

В трудные дни шила на продажу тряпичных кукол. Недоделанных их не брали. И нянчила «свою малютку». В доме играла заезженная пластинка: «Мама-мама-мама». Неуловимо менялось отношение к отцу.

В такие периоды Филипп осторожно, как на охоте подбирался к зверю, входил в её комнату. Но врасплох не застал ни разу. В руке девушки прежде вопроса «Ты кто?!» оказывался нож. Старик с горечью признал, что с Евой беда, и теперь следил, чтобы жиличка не навредила себе и не покидала дом.

В весенний гон барон позвал егеря обсудить предстоящую охоту. Составили план. Где поставить заслоны и ловушки. Расстановку людей и транспортировку трофеев.

Спускаясь с крыльца и надевая кепку, егерь заметил Стася, болтающего с кем-то за зелёной изгородью. Дома Филиппа встретила смирная Ева. Они пообедали, егерь поблагодарил и, глядя в безумные глаза напротив, спросил прямо:

– О чём говорили?

Ева не стала отпираться, не подняв глаз, широко улыбнулась и муркнула:

– Уже договорились. Не беспокойся.

Филипп вскочил – и плечо обожгла острая боль. Он едва успел перехватить руку, занесённую для добивания. На него оскалилась дохлая кошка.

Закапала кровь из раны, старик проследил взгляд девушки: несколько капель упало на тарелку и на старую фотографию под ней.

Пока неловко перевязывал полотенцем рану, Ева убежала. Егерь забрал фото и вышел на крыльцо к свету. До вечера сидел в кресле-качалке на веранде: размышлял над снимком и поджидал остывшую девчонку.

Карточка была затёртая и почти выцвела. Снимали полароидом в лесу – видны объеденные временем стволы деревьев. В центре вроде воронка от взрыва. Несколько призрачных фигур рядом. Левее – белое размытое пятно. Ближе к нижнему краю можно рассмотреть рукоятку лопаты на земляной насыпи. В этом месте изображение почётче… «Откуда это у Евы?»

Вспомнился недавний разговор у плетня. «Наверное, он и передал. Для чего?»

Охотник повертел картинку и так и сяк – ни надписи, и на ум ничего не идёт. Вдруг вспомнил – это место на торфянике. «Совсем рядом с мельницей», – мужик внутренне напрягся и отчего-то затревожился.

В этот раз Ева долго где-то отсиживалась. Филипп услышал, как хлопнула задняя дверь – слава богу, вернулась. Вот и хорошо. Теперь нужно дождаться, чтобы сама заговорила.

Она вошла умытая. Влажные кудри высоко закрепила гребнем. Счастливая и расслабленная встала перед ним босая. В чистой рубахе и штанах.

Тревога усилилась, уши заложило. Видно, он побледнел, потому что девушка быстро вышла и вернулась с бутылкой самогона. Посмотрела, что небольшой, но глубокий порез начал затягиваться, наклеила полоску пластыря, расшевелила угли в печке и деловито застучала крышками кастрюль. Скоро они молча, как старая пара, исчерпавшая вопросы, без суеты поели.

– Дед, он ждёт в сторожке, ты не забыл про уговор? – будничным тоном спросила хозяйка.

За грудиной разгоралось пламя. Превозмогая страх, Филипп прошептал с надеждой:

– Ты откуда знаешь? Стась сказал?

Девушка засмеялась.

– Да не волнуйся ты так. Он и привёл онкеля.

– А тебе что за дело?.. – не договорив, старик сорвался с места, забрал из железного ящика карабин и вышел во двор.

Несколько минут подождал, пока не перестало бухать в груди сердце. Подышал настоянным на ветреной весне воздухом и пошагал в сторону охотничьей заимки.

До места по прямой через болото Филипп мог дойти с закрытыми глазами за полчаса. Но сегодня тело и обострённые чувства не были в согласии. Всё ему казалось, слишком уж медленно продвигался, будто во сне: когда хочешь бежать, а не можешь.

Мужчина хоть и состарился, но оставался всё ещё крепким. Громко, с чавканьем и вонью зыбун отпускал кирзачи. Открытые «окна», не мытые века, покрытые белёсой плёнкой, как глаз бельмом, приглашали в провальные чертоги.

Сейчас трясина бормотала откровение, и он, впервые сравнив, понял, что живёт в окружении людей, угодивших в топь на этой земле. Зумпфы, «вальдшнеповцы», Дита, Ева, переселенцы, сироты… – все сами стали болотом.

«И я. Ну, кажется, изучил его вдоль и поперёк. Только-только почувствовал свободу, пошевелился в надежде отряхнуться от плена – тут же увяз ещё глубже. Оно, как живое, медленно засасывает, и нет дна у этого чудовища… Всё меньше смазанный кусок неба над головой…»

Глава 7. Пильняк

Курт так устал. Пару раз они с Карим выходили на болото пострелять. И глаз его не подвёл, и руки ещё держат карабин. А всё не в радость. Один пёс это понимает и не отходит от хозяина ни на шаг. Старик потрепал собаку по шёлковой голове. Он не заметил, как задремал.

«Дита, – бормотал в полудрёме. – Приди, утешь меня, дрянная девчонка, как ты одна можешь…»

Очарованный, замер, когда в помещение скользнул бесплотный призрак. Над головой нависла чёрная грива.

– Не-ет! Не так, сука! – Курт завизжал от страха, закашлялся и очнулся.

Мокрый ворот рубахи перетянул шею – не вздохнуть. Барахтаясь, высвободился из удавки. Его трясло, изо рта потекла слюна. Старик не увидел сверкнувшей молнии. Дряхлое тело пронизала нестерпимая боль, и оскоплённый Курт Зумпф пошёл занимать очередь в Чистилище.

* * *

Из распахнутой двери сторожки навстречу вылетела и застрекотала любопытная сорока, через оконный проём бесшумно скользнул полоз. С тяжёлым сердцем егерь вошёл.

Рядом с телом сидел Карий. Курт ещё дышал. Маска смерти не успела запечатать его уста. Вместе с розовыми пузырями из кривого рта вылетел хрип:

– Е-ева… воя.

Ниже пояса старик был одет в кровь. Её здесь слишком много. На полу. Брызги на стене и на потолке.

Егерь свистнул собаке, прижал дверь лопатой и, вывернув ужин на черничник, сначала затоптал все посторонние мужские и женские следы, а после поспешил на хутор. Евы дома не было, но «Восход» стоял в сарае.

В отделении милиции с ним разговаривал младший лейтенант Валерий Пильняк. Валера принял заявление, и вдвоём они вернулись на место происшествия.

В заимку дознаватель Филиппа не пустил. Быстро вынырнул оттуда белее мела и выплюнул:

– Вилкас, он там день или два, ему звери отъели лицо и, ну… и то самое!

– Надо Вилену и Эльзе сообщить, – мрачно напомнил егерь.

– Да-да! Без подробностей, – затарахтел ошарашенный парень. – Я сначала Михеичу и, думаю, Дите… Такие дела!.. Ёшкин кот!

Лейтенант впереди лесника продирался в кустах в сторону посёлка. Так шустро, но ни разу, к счастью, не влетел в «окно». Чему был рад запыхавшийся Филипп.