Горький сахар

Кандия Бибиана

Горький сахар

Bibiana Candia

AZUCRE

AZUCRE © 2021 by Bibiana Candia Becerra

The Russian edition is published by arrangement with Bibiana Candia Becerra c/o MB Agencia Literaria S.L.

© Петров Г., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается эмигрантам, которые не смогли поведать свою историю, а также тем, кто остался на родине и так и не дождался писем.

Галисия хороша,

но я отплываю в Гавану…

Прощай, прощай,

очарованье моего сердца!

Росалия де Кастро

«Сахар добывается кровью».

Кубинская пословица

КАК ТЕБЯ КЛИЧУТ, МАЛЫЙ?

Орестес Вейга.

Мужчина слюнявит кончик толстого карандаша грязным языком и делает пометку рядом с одним из имен в списке, изображая кривоватый крестик, напоминающий расплющенное насекомое. Шмотки при тебе? Нет, сеньор. Оно и к лучшему, так ты сможешь шагать налегке. А тебе не холодно? Холодно, сеньор. Ну, тогда согреешься в дороге; ступай вон к тем. Представитель компании указывает подбородком на группу парней, да еще в подтверждение своих слов откашливается и сплевывает темную мокроту на пол у ног Хуана Дылды. Тот молча отступает на шаг. Орестесу приходит в голову, что если бы этот мужик не был правой рукой хозяина, то такой малый с головой, как у бычка, расквасил бы ему нос одним ударом. Но что тут поделаешь – так ведут себя люди и даже некоторые звери, ведь власть могущественнее силы. Орестес прибыл к античному резному Каменному Кресту вместе с Амадором Чахоткой и Мануэлем Заречником, своими ровесниками-односельчанами. Остальные знакомы ему лишь в лицо, по совместному участию в паломничествах и мессах, а также по краже фруктов во дворце местной шишки; а Дылда еще и по разбитой камнем физиономии. Впрочем, все это не заслуживает внимания, да и стоит ли об этом говорить, ведь жизнь у всех такая одинаковая, что хоть меняй этих ребят местами.

Господь наш Иисус Христос пригвожден к верхушке Креста. Склонил голову, будто заинтересовался громкой болтовней и словно прислушивается каменным ухом к воплям юношей, которые носятся, как жеребята, похоже, не только для согрева, но и чтобы надавать друг другу пенделей. В действительности же Господь наш Иисус Христос – всего лишь обтесанный камень, и скончался он от руки скульптора. А живым камням совсем нет дела до людских разговоров, им достаточно того, что они сдерживают море, упираются в землю и служат опорной твердью. Так что если бы камни прислушались к нашей болтовне и их внимание рассеялось, то весь мир бы обрушился.

Тебе уже неохота уезжать, Орестес? Нет, я хочу уехать. Амадор Чахотка умеет скрывать кашель за паузами в разговоре, ему неловко выставлять напоказ свой бронхит. Ну ладно, мне пора двигаться – холодно. Орестес еще и проголодался, но помалкивает, ибо признаться в этом – все равно что вдруг объявить: я проснулся. Хуан Дылда говорит громко да еще похлопывает других по спине, как нетерпеливых вьючных животных. Он объясняет это холодной погодой и дышит на руки, фыркая, как грозный бык. Орестесу известно: он пытается запугать других, ведь он настоящий зверь, и воспринимать его надо именно так. Два года минуло с того дня, как Дылда и Орестес сцепились во время паломничества. Случилось это после мессы, когда они перекусили, отправились на танцы, выпили вина и оставалось только разойтись по домам или подраться, чтобы праздник завершился как надо. Парни – они такие, выясняют отношения кулаками, будто не умеют говорить. Кое-кто утверждает, что подрались они из-за какой-то девчонки, но всем известно, каковы эти ребята на самом деле.

Воспоминания Орестеса о той драке уже подернуты туманом забвения, как случается, когда просыпаешься посреди ночного кошмара. Толчок в спину, потеря равновесия, привкус земли во рту, правая рука предотвращает падение тела на единственный камень, торчащий на площадке. Орестес поднимается и бредет, пошатываясь, с камнем в руке. Дылда шагает навстречу, ухмыляясь; он раскраснелся, вспотел от танцев, длившихся весь вечер. Рука Орестеса, сжимающая камень, врезается в красное лицо, хлюпает сплюснутый нос. Толпа зевак, окружившая их, когда Дылда упал на землю, не издала ни звука: воцарилась плотная, почти осязаемая тишина. Конечно, вполне достойно одержать победу над силачом, но когда видишь, что тот падает как подкошенный, уже лишившийся злости и истекающий кровью, словно свинья под ножом, тебя охватывают оцепенение и чувство стыда. Что касается камня, то к ответственности его никто не привлек, однако ему нелегко было прийти в себя после использования такого оружия.

С того дня нос Дылды остался впалым и придавал его лицу выражение, напоминающее вид оглушенного теленка. Такой нос требовал от Дылды отмщения. Вот почему, беседуя с приятелями, он искоса поглядывает на Орестеса и произносит: «Мы уезжаем, и будем трудиться на плантациях сахарного тростника, а там выживают только сильные. Посмотрим, кто из нас покажет себя настоящим мужчиной». Орестес чувствует угрозу в каждом слове, как в тот день, когда мертвая птица упала к его ногам – в этот момент он выходил из церкви, а через два дня умерла его мать. Он знает, что теперь не сможет спать спокойно, и жалеет, что не позволил своему младшему брату Педро проводить его до Каменного Креста. А вот брат Дылды тут как тут – крутится среди отъезжающих и глядит на них с восхищением, как верная собачонка. Внезапно Орестес ощущает пронзительную боль в теле от ужасного одиночества и холода, ставшего невыносимым. Ему хочется сдвинуться с места и стряхнуть это ощущение, словно кто-то пилит кости на куски, удалиться куда-нибудь, чтобы забыть все то, что принесло несчастье. Пока ты слишком молод, тебе неведомо, что несчастье – это насекомое-паразит, способное вонзить свое жало так глубоко, что и спустя годы раны начинают кровоточить в самый неожиданный момент.

Тут мужчина со списком прерывает их болтовню. Пора, парни, пошли, надо забрать еще четверых, чтобы никто не отстал. Мальчонка, по-щенячьи пялившийся на брата, обнимает его за талию, но Дылда отталкивает ребенка и хохочет. Марш домой, не знаю, зачем ты сюда приплелся. Но мальчик не двигается, и брат снова толкает его, а потом уходит, громко смеясь и посматривая по сторонам – так обычно ведут себя жестокосердные в поиске сообщников. Мальчик спотыкается и падает, он лежит на сыром каменном полу, с ужасом наблюдая, как уходит его брат. Взрослый со списком в руках кашляет мокротой и сплевывает ее в такт своим шагам. Они бредут мимо прачечной: женщины отводят взгляд, крестятся и при этом стараются не прикасаться к себе мокрыми руками. Прачки окунают белье в мыльную воду в ритме молитвы, как они обычно делают, когда сильно испуганы. Вот парни проходят мимо, отпусти этих несчастных с миром, Господь, позаботься о них и обереги, дабы не стряслось ничего скверного, Господь, и не позволь им захворать. Пусть они утолят голод своих матерей, Господь, пусть доберутся до места здоровыми и невредимыми, Господь наш.

Аминь.

ПЛАКАТЬ СТЫДНО, ведь плачут только женщины и малыши, а мальчуган, заменяющий старшего брата, должен уметь сдерживать слезы. Неважно, что тебе пока далеко до взрослого – детства ведь лишает отсутствие заботы. Это уж точно.

Орестес удаляется от дома, сознавая, что назад пути не будет. Педро семенит чуть позади, словно прячась за ним. Он перепрыгивает через кустики, размышляя неизвестно о чем. Рядом с ним семенит песик Пачин, который обитает за кухонной дверью, охотится на мышей и кормится объедками. Невозможно без улыбки наблюдать, как он охраняет дом, ведь такой малыш не способен кого-то напугать, но все же он маленький собственник и предан хозяину. Поэтому-то собачонка и следует за Педро по пятам, будто в этом состоит цель ее жизни. Педро старается сдержать слезы, но все-таки плачет, и в глазах у него пощипывает. Он пытается крикнуть брату, чтобы тот не уезжал в одиночку, но у него ничего не выходит, потому что слова застревают в горле. Орестес дал ему обещание: если дела на Кубе пойдут хорошо, он вызовет братишку к себе, чтобы поработать вместе, а еще пришлет ему денег, чтобы Педро смог поехать на ярмарку в город Сантьяго и купить там себе поросенка или барабан – все, чего пожелает. Но Педро хочет только одного: чтобы старший брат захватил его с собой уже сейчас, спрятал на корабле и делился с ним пропитанием в пути. И тогда они вместе попытаются накопить целое состояние, пусть даже прежде брат задаст ему трепку до полусмерти за побег. Ноги у маленького Педро сбиты в кровь, поскольку башмаки он оставил дома: если бы обулся, Орестес мог бы услышать, как он перешагнул порог раньше его. Педро наступает на мокрые камни и шлепает по грязи, словно на дворе весна, а ему все нипочем.

КАК ТОЛЬКО НАД ЗЕМЛЕЙ ЗАБРЕЗЖИЛ блеклый мутный рассвет, Орестес покинул дом. Он шагает без пожитков, потому что все они – на нем. Маменькамария заранее положила ему в карман маленький мешочек с щепоткой земли и зубчиком чеснока. Земля с порога нашего дома, сынок, потому что здесь ждут, а чеснок – для защиты от сглаза. Когда Орестес подходит к Каменному Кресту, у прачечной неподалеку появляются несколько женщин, несущих на головах корзины, набитые простынями. Приближается незнакомый мужчина в черном суконном сюртуке. Он делает пометки толстым карандашом на сложенном несколько раз листке бумаги. У Креста толпятся парни, и Орестес уже среди них. Вскоре писарь что-то говорит им, и все они отправляются в путь, а женщины глядят им вслед и крестятся. Педро и Пачин не отстают, но держатся на почтительном расстоянии.

В ГОРОДЕ ВИГО одновременно с четырьмя другими мужчинами в трюме баржи просыпается Хосе Коуто; его спутники пропахли гнилыми рыбацкими сетями и морем. Судно, которое должно доставить их в Ла-Корунью, скоро отчалит. Представитель компании стоит на пирсе; рядом с ним узкая доска, ведущая на борт парусника «Вирхен-дель-Кармен». Несколько парней сразу прыгают на палубу и тут же падают, другие балансируют на доске, как канатоходцы. Фирмач беззуб, и его челюсти постоянно двигаются просто так.

На причале несколько моряков жарят сардины на завтрак. Трудно не почувствовать себя чужаком в месте, где, кажется, все знают, куда они отбывают. Когда твоя жизнь прошла вдали от моря и ты вдруг оказываешься на его берегу – это как обнаружить себя на краю пропасти, даже хуже, потому как и упасть-то на землю невозможно, а можно только утонуть. Хосе боится оказаться в воде и быть проглоченным волнами или огромной рыбиной. Его пугает собственная смерть в чьей-то пасти, потому что в младенчестве боров откусил ему ухо. Когда настало время забоя свиней, того борова съели, и на этом можно было бы подвести ничью, однако Хосе так и не смог восстановить ни оторванный кусок уха, ни откушенную одновременно часть щеки. Да и борову нисколько не помог визг во время забоя.

Хосе Огрызок. Воистину деревенские жители жестоки и своеобразны, как боги. Но не по злобе, а из почти болезненного желания точно называть вещи своими именами. Пусть бы так было всегда, пусть бы всему давали имена по внешнему виду и мы жили бы в мире неизменных ориентиров. Но, увы, добро и зло, Бог и дьявол по-прежнему пересекаются так, что перестаешь отличать одно от другого. Все перестают.

Всего две недели назад у Хосе Огрызка был сынишка. Младенец тяжело заболел лихорадкой, и к нему позвали знахарку из местечка Порриньо. Она возложила на ребенка руки и принялась растирать его тельце, но маленький ангел умер той же ночью. Никогда не знаешь, где добро, а где зло, поэтому Хосе и уезжает, бросив голодную жену и пустое жилище. Теперь у нее ни сыночка, ни мужа. Хосе собирался работать на плантациях сахарного тростника, чтобы прокормить семью; ему не хотелось ехать в соседнюю Португалию, где тоже царит нищета. Но младенца уже нет в живых, и теперь Хосе надо бежать, как будто он спасается от чумы. Так и есть, Хосе Огрызок бежит от чумы. Вот почему он верит, что иногда добро – это зло, а зло – добро и что на самом деле разницы никогда не уразуметь. Все мы, люди, такие, а вот у животных подобного выбора вообще нет.

У Хосе Огрызка есть близнец – брат, неотличимый от него, но не пострадавший от нападения борова, потому что в тот момент мать держала второго сынишку на руках. Она успела лишь пнуть свинью в морду и позволила ей убежать с зажатым в зубах куском плоти другого ребенка. Когда пришло время забоя, мать промыла внутренности животного, все еще опасаясь наткнуться на эти кусочки, и даже не попробовала мясо, считая, что это все равно что съесть своего младенца. Матерям во всем мерещится отражение собственных детей, даже в потрохах мертвой свиньи. Хосе предпочел бы лишиться пальца, а не уха и части лица, ведь руки можно прятать в карманах, а лицо постоянно на виду. Ему приходилось ежедневно видеть брата с точно таким же, как у него, лицом, но без следов укусов, и беспрестанно вспоминать, что он мог бы и сам сейчас выглядеть так же. Хосе продолжал злиться на мать за то, что она не взяла его тогда на руки. А мать, словно силясь искупить свою вину, больше никогда не ела свинину. Воистину нам не дано знать, что такое добро.

ГДЕ ОНА, ЭТА КУБА? ДАЛЕКО. Далеко – это такое место где-то во внешнем мире. Живущие вдалеке пребывают за пределами Пиренейского полуострова, а в его границах – кастильцы и португальцы. Но те, кто вдали, обитают за морем, откуда по-прежнему мало кто возвращается. Там ничего такого нет, а есть только воображаемая линия невозврата. Это не значит, что вернуться невозможно; скорее, никто уже не может возвратиться прежним. Вот почему парни с нетерпением ждут отплытия: они хотят узнать, кем могут стать по другую сторону океана, и что неведомое поджидает их там, в другой части света.

Маменькамария знает, что не доживет до его возвращения, и даже взглянуть на Орестеса не может без слез. А его отец не хочет смотреть на нее, ведь он из тех мужчин, которые воспринимают слезы как упрек в свой адрес. Парню повезло, он сможет подзаработать. Я тоже отправился бы на сахарные плантации, будь у меня обе ноги, чтобы туда добраться, но я лишен такой возможности и останусь здесь, как гнилой пень. Отец сплевывает на землю в подтверждение своих слов и повторяет как молитву: Я гнилой пень, гнилой пень.

ПЕДРО И ПАЧИН прыгают через кустики, прячась за деревьями и следуя за парнями на отдалении. Орестес большую часть пути шагает молча. Руки Педро исцарапали ветки кустов, штанишки в колючках, но он ничего не замечает.

Как только стемнело, парни принялись устраиваться на ночлег на сеновале постоялого двора. Только тогда до Педро дошло, что он удалился очень далеко от дома и давно ничего не ел. В испуге он подумал, что отец изобьет его до смерти. А еще испугался, что Маменькамария сойдет с ума от рыданий по обоим сыновьям, как и по своей покойной матери, потеряв и уезжающего Орестеса, и внезапно исчезнувшего Педро. Маменькамария обычно плачет так, словно хочет благословить их всех своими слезами.

От страха, сдавившего грудь как свалившийся на нее камень, маленький Педро плачет, сидя на мокрой траве. Слезы текут у него от отчаяния: последовать за братом он не может и домой вернуться боязно. Пачин лижет ему лицо и уши. Мальчик, как послушный щенок, не противится.

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ требуется, чтобы добраться до Кубы? Не знаю, парень, но, должно быть, много, ведь придется плыть по морю. А вы видели когда-нибудь море? Конечно, в Виго, в Ла-Корунье, в Мухии…

А море очень широкое?

Видишь вон ту долину? Видишь марево над деревьями? А дальше за ним ничего не видно? Вот и море такое же. Кругом только оно, и больше ничего нет. Все время видишь только море.

Орестесу не совсем понятно такое объяснение, и он вместе с остальными слушает, раскрыв рот, пока представитель компании рассказывает, что такое море и что такое Ла-Корунья, и при этом отхаркивается между фразами. Мы пройдем через Сантьяго, там вы увидите самую большую ярмарку, туда приедут кастильцы со скотом и погонщики мулов. Они привезут все, что нужно, а обратно захватят письма в Мадрид.

А Мадрид очень далеко? Гораздо дальше, чем Куба, ведь до Мадрида кастильцам придется брести пешком со скоростью мула.

ЗЕМЛЯ НЕНАВИДИТ нас, Хосе, иначе она не пакостила бы нам так сильно. Земля прогнила от ливней, лихорадка отняла у нас сына, и теперь мне приходится в одиночку ухаживать за мертвой почвой, которая не способна уродить ни одной картофелины, чтобы я могла прокормиться. Хосе не отвечает, ибо женщинам ни в коем случае нельзя отвечать, когда они чего-то просят или плачут. Кáрмен пришла в себя. Завтра я встану с рассветом и приготовлю тебе яйца – должно быть, это последнее, что я сделаю для тебя. Хосе хранит молчание, поскольку бесполезно возражать женщинам, им все равно не понять, они же не мужчины. Довольно с них и того, что они должны рожать детей, которые в любой день могут умереть или будут сожраны свиньей. Хватит им и этого.