Палимпсест

Коваль сел. Не на стул – на пол. Три десятых g позволяли: опустился, прислонился спиной к переборке, закрыл глаза.

– А третье приложение? – спросил он, не открывая глаз.

– Не расшифровано. Нужны данные магнетара. И четвёртое – нужна чёрная дыра.

Коваль молчал. Секунду. Две. Десять.

– Лейла.

– Да?

– Вы боитесь?

Она помолчала. Не её обычная пауза – «считаю в голове» – а другая. Тяжёлая. Честная.

– Да, – сказала она. – Я боюсь. Не послания. Не «Автора». Нас. Того, что мы сделаем с этим знанием, когда привезём его домой.

– Если привезём.

– Если привезём, – согласилась она.

Тишина. Жизнеобеспечение гудело. Проекция пульсировала – узлы мерцали, линии вибрировали, числа менялись. Описание реальности, составленное кем-то или чем-то, для кого физика была не загадкой, а языком.

– Адриан, – сказала Лейла. – Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Те одиннадцать минут, которые вы мне дали у пульсара…

– Которые я не давал.

– …которые вы не отобрали, – поправила она. – В эти одиннадцать минут я увидела кое-что в данных, чего ещё не сказала на разборе. Потому что не была уверена. Теперь – уверена.

– Что?

Лейла повернула проекцию. Показала один узел – крайний, на границе расшифрованного, мерцающий тусклее остальных, потому что данных было мало.

– Послание знает о нас, – сказала она.

Коваль открыл глаза.

– В каком смысле?

– В первом слое. В описании реальности. Есть раздел, который описывает не фундаментальные законы, а их… проявления. Следствия. Условия, при которых из физических законов возникают… структуры. Сложные структуры. – Она замолчала. – Описание процесса, который мы называем «жизнь».

Коваль молчал.

– Послание содержит – в рамках описания фундаментальных законов – описание условий возникновения наблюдателя. Существа, способного прочитать послание. Это не отдельный раздел – это часть описания реальности. Как если бы инструкция к телевизору содержала главу о зрении: о том, как устроены глаза, способные увидеть изображение на экране.

Мурашки. Коваль почувствовал их – на руках, на затылке, вдоль позвоночника. Физическая реакция на информацию, которая была слишком большой для понимания, но достаточной для тела: тело понимало раньше разума, и тело боялось.

– Кто бы это ни написал, – тихо сказала Лейла, – он знал, что кто-то прочитает. Знал – или спроектировал.

День сто третий.

Факелы отработали корректирующий импульс – три секунды тяги, восемнадцать метров в секунду, курсовое уточнение. Нкези доложила: маршрут к магнетару оптимален, расчётное прибытие – день сто сорок два. Бюджет – без изменений. Все системы – штатно.

Маркус Тран заступил на ночную вахту в узле связи. Один. Протокол предусматривал одного человека: ночью передач обычно не было – расстояние до Марса увеличивалось с каждым днём, задержка сигнала росла, и ночные часы были мертвым временем, когда связист мониторил каналы, проверял оборудование и ждал.

Узел связи – два на два метра, три консоли, четыре экрана, антенный блок за переборкой. Тесно, тепло – оборудование грело воздух, вентиляция не успевала, и Маркус сидел в расстёгнутом комбинезоне, босиком (привычка – ноги потели), с кружкой чая на магнитной подставке.

Он проверил каналы. Пассивный приём – шум, космический фон, далёкие радиоисточники. Лазерный канал – молчит, антенна наведена на Марс, готова к передаче. Шифрование – штатный протокол Конфедерации, который Маркус знал наизусть, потому что его работа требовала знать, и который он мог обойти, потому что знал и другой протокол. Тот, которому его учили не на Марсе.

Маркус посмотрел на левый экран. Маршрутная карта: траектория «Розеттского камня» от Юпитера к магнетару SGR 1806-20. Длинная кривая, расчётная, оптимизированная. И на ней – точка: вторая точка замера. Координаты, время прибытия, параметры орбиты. Всё, что нужно знать «Прометею», чтобы оказаться там первым.

Маркус посмотрел на правый экран. Лазерный передатчик. Готов. Канал – открыт. Шифрование – одним переключением – можно сменить с марсианского на гегемонийский. Одно нажатие. Координаты – скопировать с левого экрана. Ещё одно нажатие. Передача – третье.

Три нажатия. Три секунды. Никто не узнает: передача пойдёт по лазерному каналу, узконаправленному, невидимому для бортовых систем, потому что бортовые системы контролировал он сам. Логи – подчистить. Время передачи – замаскировать под тестовый импульс.

Три нажатия.

Он протянул руку к консоли. Пальцы – вытянуты, расслаблены, как у пианиста перед первым аккордом. Правая рука, которая двенадцать лет подчинялась приказам, которые приходили не с Марса.

Остановился.

Рука зависла в воздухе – между клавиатурой и подлокотником, между приказом и чем-то, чему он не мог дать имя. Он думал о Лейле – о том, как она говорила о послании, о страхе в её голосе, о «нас» вместо «них». Он думал о Со-хи – о её молчании, о шести секундах, в которые она решала, и о слове «некомпетентно», которое было худшим оскорблением в её словаре. Он думал о Савченко – о яблоке, о таблице доз, о голосе, который говорил неудобную правду с мягкостью, от которой правда не становилась мягче. Он думал о Ковале – о пальце над красной кнопкой, о семи минутах, о решении, которое командир принял не для себя.

И он думал о приказе, который получил перед отлётом: передавать координаты точек замера. Все. Немедленно. Без исключений.

Приказ был ясен. Приказ был прямым. Приказ пришёл от людей, которые знали, что делают. Или – думали, что знали.

Маркус Тран опустил руку. Положил её на подлокотник. Пальцы – неподвижны.

Координаты второй точки замера – на экране. Лазерный передатчик – готов. Канал – открыт.

Маркус смотрел на экран. Лицо – без выражения, как стена, с которой стёрли надпись. Но глаза – глаза были другими: в них шла работа, невидимая, безмолвная, та работа, которая происходит, когда человек впервые за долгие годы задаёт себе вопрос, ответ на который может стоить ему всего, что он знает о себе.

Потом он отвернулся от экрана. Взял кружку чая. Отпил.

Положил кружку обратно.

Посмотрел на экран.

Координаты светились. Передатчик ждал.

Маркус Тран сидел в узле связи один, в тишине и тепле работающего оборудования, и не двигался.

Ещё нет.

Часть II: Дешифровка

Глава 6: Тень магнетара

Магнетар SGR 1806-20 День 142

Корабль запел на расстоянии двух миллионов километров.

Нкези услышала первой – не потому что слух у неё был лучше, а потому что она слушала. Она всегда слушала. Тихий, на грани восприятия, стон – не из динамиков, не из системы оповещения, а из стен. Из переборок. Из самого металла корпуса, который принял в себя невидимую вибрацию и начал резонировать, как камертон, задетый пальцем бога.

– Капитан, – сказала Нкези.

Коваль поднял голову от планшета. Он сидел в командирском кресле на мостике, пристёгнутый – факелы работали, торможение, полтора g, агрессивный профиль, как решили, – и просматривал бюджет зарядов перед замером. Услышал.

– Что это?

– Магнитострикция, – ответила Рин по интеркому из инженерного. Голос – ровный, но с той микроскопической вибрацией, которая у Рин означала контролируемую тревогу. – Магнитное поле магнетара – десять в пятнадцатой гаусс на поверхности. На нашей дистанции – порядка десяти в девятой. Этого достаточно, чтобы вызвать наведённые токи в корпусных конструкциях. Металл деформируется на молекулярном уровне. Он… вибрирует.

– Поёт, – сказала Нкези.

– Вибрирует, – поправила Рин. – «Поёт» – антропоморфизм. Металлу всё равно.

Но Нкези была права – это было пение. Низкий, протяжный звук, от которого дрожали кости и зудели зубы, – как если бы весь корабль превратился в струну и кто-то провёл по нему смычком. Не мелодия – нота. Одна бесконечная, давящая, утробная нота, которая не становилась ни громче, ни тише, а просто была: заполняла каждый отсек, каждый коридор, каждую каюту. Вибрировала в рёбрах. Гудела в черепе. Заставляла желудок сжиматься – не от страха, а от чего-то более древнего, до-человеческого, что тело знало раньше мозга: здесь опасно, уходи.

Коваль сжал подлокотники. Не от вибрации – от ощущения на коже. Покалывание. Тысяча крохотных иголок, невидимых, безболезненных, но отчётливых – как статическое электричество, только везде: на руках, на лице, на шее, на животе под комбинезоном. Волоски на предплечьях встали дыбом – он посмотрел, увидел, и что-то внутри него, какая-то древняя система оповещения, доставшаяся от предков, которые знали, что вставшие дыбом волосы означают грозу, – отправила сигнал: уходи.

– Дистанция до магнетара? – спросил он. Голос – тихий. Ровный. Как всегда.

– Один миллион восемьсот тысяч километров, – сказала Нкези. – Торможение – по профилю. Выход на орбиту замера – через четыре часа двенадцать минут. Целевая дистанция – триста километров от поверхности.

Триста километров. У пульсара было четыреста двадцать. Здесь – ближе. Потому что магнетар был меньше: двенадцать километров в диаметре вместо двадцати, и для нужной кривизны пространства-времени нужно было подойти ближе. Ближе к объекту, чьё магнитное поле на поверхности было в триллион раз сильнее земного. Объекту, который мог стереть информацию с любого незащищённого носителя на расстоянии сотен тысяч километров. Объекту, который уже сейчас – за два миллиона километров – заставлял их корабль петь.

– Рин, – сказал Коваль. – Статус систем.

Пауза. Длиннее обычного. Рин считала. Или – не решалась считать.

– Реактор – штатно. Защита активной зоны – ферромагнитный экран, держит. – Голос – медленный, слово за словом, как всегда, но с новой нотой: осторожностью. – Навигационные гироскопы – отклонение от нормы в два процента. Не критично. Тренд – нарастающий. Электроника – три сбоя в подсистемах жизнеобеспечения за последний час. Программные, не аппаратные. Перезапуск помог. – Она помолчала. – Пока.

– Пока?

– Магнитное поле растёт обратно пропорционально кубу расстояния. Мы в двух миллионах километров – и у нас уже сбои. На трёхстах километрах поле будет в триста тысяч раз сильнее. Капитан, я не могу гарантировать работоспособность навигации на целевой орбите. Гироскопы, акселерометры, звёздные датчики – всё это прецизионная электроника. Магнитное поле на трёхстах километрах – это… – она подбирала слово, – беспрецедентно. Мы за пределами любых тестовых данных. Я работаю по экстраполяции, а экстраполяция – это вежливое слово для «я угадываю».

– Хардверная защита?

– Магнитные экраны на критических узлах. Установлены. Испытаны на максимуме, который может генерировать наш бортовой магнит, – десять тесла. На трёхстах километрах от магнетара – около ста тысяч тесла. В десять тысяч раз больше, чем мы тестировали. – Пауза. – Я не знаю, капитан. Никто не знает. Никто никогда не летал к магнетару на триста километров. Мы первые.

Коваль кивнул. Первые. Как всегда – первые. Не потому что храбрые, а потому что больше некому.

Переборка справа от него издала звук – протяжный, скрипучий, как ржавая дверь на ветру. Металл расширялся и сжимался под действием магнитострикции – микроскопически, на доли микрометра, но этого хватало, чтобы по корпусу шла волна деформации, и каждая секция резонировала на своей частоте. Мостик пел баритоном. Из жилого отсека, через два коридора, доносился тенор. Где-то в корме – бас, глухой, утробный, как сердцебиение чего-то огромного.

Нкези сидела за штурвалом и не слушала. Она вела корабль.

Четыре часа – долгие, когда корабль поёт.

Коваль провёл их на мостике, не уходя. Наблюдал, как дистанция сокращается – два миллиона, миллион, пятьсот тысяч, – и с каждым шагом мир менялся. Не за бортом – за бортом было пусто, черно, безразлично: магнетар был невидим в оптическом диапазоне, слишком маленький и слишком далёкий, просто точка пространства, где гравитация и магнетизм сплетались в узел, который не развяжет никакая сила. Мир менялся внутри.

На миллионе километров – покалывание кожи стало постоянным. Не болезненным, но неотвязным, как зуд, который нельзя почесать, потому что чесать нечего – иголки были нематериальны, призрачны, они жили в магнитном поле, а не в плоти. Экипаж реагировал по-разному: кто-то тёр руки, кто-то поёживался, кто-то пытался не обращать внимания. Не получалось. Тело знало – здесь опасно – и отказывалось молчать.

На пятистах тысячах – начались электрические пробои. Мелкие, безвредные: искра между перилами и рукой, статический разряд при касании переборки, потрескивание в воздухе. Воздух изменился – озон, тот же запах, что бывает после грозы, только здесь не было грозы, была нейтронная звезда с магнитным полем, которое ионизировало молекулы кислорода в отсеках через обшивку, через экранирование, через всё, что люди поставили между собой и космосом. Металлический привкус на языке – медный, кислый, как если бы ты прикусил батарейку. Коваль попробовал запить его водой. Привкус остался.

На двухстах тысячах – Рин позвонила.

– Навигационный гироскоп номер два – сбой. Прецессия – за пределами допуска. Переключаюсь на резервный. – Пауза. – Резервный – в допуске. Но тренд – тот же. На целевой орбите не гарантирую.

– Сколько времени у нас на целевой орбите без навигации? – спросил Коваль.

– Без гироскопов – пилотирование только по звёздным датчикам. Если звёздные датчики ослеплены магнитным полем – слепой полёт. – Рин помолчала. – Без навигации, на орбите в триста километров от объекта с массой полтора Солнца, – это примерно как вести машину с завязанными глазами по горному серпантину. Теоретически возможно. Практически – не рекомендую.

– Нкези?

Нкези не обернулась. Она сидела в кресле, руки на панели, глаза – то открыты, то закрыты. Она слушала корабль. Последние четыре часа – непрерывно.

– Я чувствую прецессию, – сказала она. – Второй гироскоп дрейфует – я компенсирую вручную. Звёздные датчики – пока живы. На целевой – не знаю. Но если ослепнут, я поведу по ощущениям.

– По ощущениям? – переспросила Рин.

– Приливные силы, – сказала Нкези. – На трёхстах километрах от нейтронной звезды я буду чувствовать градиент гравитации. Голова – легче, ноги – тяжелее, или наоборот, в зависимости от ориентации. Если я знаю массу объекта и своё расстояние – я могу пилотировать по тому, как тянет тело. Не точно. Но достаточно, чтобы не упасть.

Тишина. Рин не ответила. Она не возражала – она молчала, как молчат инженеры, когда слышат решение, которое работает, но которое они ненавидят.

– Продолжаем, – сказал Коваль.

Корабль пел.

Орбита замера. Триста двенадцать километров от поверхности магнетара SGR 1806-20. Период обращения – четыре минуты восемнадцать секунд. Скорость – сто семьдесят километров в секунду.

Нкези вывела корабль на орбиту за двадцать две минуты вместо расчётных пятнадцати – резервный гироскоп сбоил трижды, она переключалась на ручное и обратно, корректируя по звёздным датчикам, которые мигали, как свечи на ветру, теряя и находя опорные звёзды. Каждая коррекция – ювелирная, в доли градуса, потому что на этой скорости и на этой дистанции ошибка в градус означала столкновение с поверхностью через восемь секунд.

Когда факелы умолкли и корабль лёг на орбиту, мир изменился окончательно.

Невесомость. Пение – громче, потому что двигатели больше не маскировали его. Теперь оно заполняло всё: каждый объём, каждую полость, каждую пустоту внутри корабля – и внутри тела. Коваль чувствовал его в грудной клетке, в пазухах, в ушах. Низкий, нечеловеческий тон, от которого дрожали внутренности и слезились глаза. Не больно – невыносимо. Как звук, который слышишь не ушами, а позвоночником.

Покалывание стало жжением. Не огонь – электрическое, тонкое, всепроникающее. Каждый волосок на теле стоял вертикально: на руках, на ногах, на затылке. Кожа ощущалась чужой – как будто между ней и мышцами кто-то проложил слой иголок, невидимых и неощутимых поодиночке, но ощутимых все вместе. Техник Вернер, пристёгнутый к своей станции в инженерном, расстегнул верхнюю кнопку комбинезона и увидел, как волосы на груди стоят дыбом – все, одновременно, выстроившись вдоль силовых линий поля, как стрелки компасов.

Металлические предметы вибрировали. Мультитул Рин – она положила его на консоль – дрожал, медленно вращаясь, выстраиваясь по полю. Ложка в кают-компании – кто-то забыл закрепить – вращалась в невесомости, как стрелка, как антенна, настроенная на частоту, которую люди не могли слышать, но которую слышал металл. Пряжки ремней безопасности тянулись в одну сторону – к магнетару, – и это была самая жуткая деталь: ты привязан к креслу, а ремни хотят развязаться. Хотят к нему.

Озон. Воздух был пропитан озоном – резким, химическим, от которого першило в горле и жгло глаза. Стерилизаторы не справлялись: поле ионизировало молекулы быстрее, чем фильтры могли их нейтрализовать. Металлический привкус на языке – постоянный теперь, от него не избавлялся ни водой, ни едой, потому что он шёл не изо рта, а из крови: ионизированные молекулы попадали в лёгкие, в кровоток, и тело отвечало вкусом, единственным способом, которым умело.

– Рин, – сказал Коваль. – Статус.

Пауза. Длинная.

– Гироскоп номер один – отказ. Номер два – отказ. Резервный – работает, но прецессия – на грани допуска. Звёздные датчики – три из пяти функционируют. Достаточно для навигации. – Голос Рин был медленным – медленнее обычного. Она говорила каждое слово отдельно, как будто укладывала кирпичи. – Радиатор номер два – эффективность упала до шестидесяти процентов. Номер один – семьдесят четыре. Магнитное поле вызывает вихревые токи в пластинах радиаторов. Они нагреваются. Парадокс: система теплоотвода – перегревается.

– Реактор?

– Стабилен. Ферромагнитный экран держит. Но. – Рин остановилась. – Капитан. Каждая минута на этой орбите – деградация. Я не могу дать вам число, потому что кривая нелинейная и данных для экстраполяции нет. Но я могу дать оценку: после пятидесяти минут на целевой орбите навигационная система получит необратимые повреждения. Мы сможем лететь, но не сможем маневрировать точно. А «не точно» на релятивистских скоростях – это «мимо».

– Замер – сорок семь минут, – сказал Коваль.

– Да, – сказала Рин. – У вас три минуты запаса. Три минуты на всё, что может пойти не так.

Коваль посмотрел на Нкези. Она сидела, руки на панели, и – он видел – чуть наклонялась вправо. Не произвольно. Приливные силы: на орбите в триста километров от нейтронной звезды разница гравитации между головой и ногами была достаточной, чтобы тело «перекашивало». Нкези чувствовала это – и Коваль видел, как она использовала ощущение: корректировала ориентацию корабля по тому, в какую сторону тянуло. Живой гироскоп. Человек вместо машины, потому что машины здесь ломались.

– Хассани, – сказал Коваль по интеркому. – Готовность?

Голос Лейлы из лаборатории – напряжённый, но собранный. За четыре месяца она научилась звучать так, когда разговаривала с Ковалем по делу: без «нет, подожди», без перескакиваний, – концентрированно, как выдержка из отчёта.

– Криостат – проблема. Магнитное поле индуцирует токи в сверхпроводящих контурах. Рин компенсирует – экранирующими петлями, – но точность замера снижена на двенадцать процентов по сравнению с пульсаром. Этого достаточно. Готова.

– Сорок семь минут. Ни секундой больше.

– Принято.

– Начинайте.

Нкези закрыла глаза.

Не потому что устала – потому что глаза мешали. На экранах – хаос: звёздные датчики прыгали, гироскопы врали, навигационные данные обновлялись рывками, теряя точность с каждым оборотом. Электроника боролась с магнитным полем – и проигрывала. Медленно, неуклонно, как камень проигрывает реке: не сразу, но неизбежно.

Нкези закрыла глаза и стала кораблём.

Она делала это раньше – в кольцах Сатурна, где навигация слепла от ледяной пыли; в поясе астероидов, где радар давал столько ложных отметок, сколько настоящих; в тренажёре, где инструкторы отключали системы по одной, чтобы увидеть, когда курсант сломается. Нкези не ломалась. Она переключалась. Отключала зрение, отключала мысли, и оставляла только тело: вестибулярный аппарат, проприоцепцию, тактильные рецепторы, которые чувствовали ускорение, вращение, крен – всё то, что приборы должны были измерять и чем теперь не могли.

Приливные силы: она чувствовала их. Голова – чуть легче. Ноги – чуть тяжелее. Это значило: магнетар – внизу, под ней, в плоскости вращения. Если наклон менялся – орбита дрейфовала. Если не менялся – стабильна. Просто. Грубо. Достаточно.

Вращение: четыре минуты восемнадцать секунд – один оборот. Она считала внутри, не числами – ритмом. Четыре-восемнадцать. Четыре-восемнадцать. Каждый оборот – один полный цикл приливных вариаций, и если ритм сбивался – значит, скорость менялась, значит – орбита деградировала, значит – нужна коррекция. Маневровые двигатели – микроимпульсы, доли секунды, чтобы не потревожить интерферометры Лейлы. Нкези дозировала тягу, как хирург дозирует скальпель: не миллиметром больше, не миллиметром меньше.

Корабль пел. Нкези слушала. Не пение – корабль: его дыхание, его скрипы, его микровибрации. Каждый звук – данные. Изменение тона в переборке за спиной – магнитострикция усилилась, значит, поле изменилось, значит, орбита чуть сместилась. Щелчок в потолке – реле переключилось, звёздный датчик потерял опорную звезду и нашёл другую. Тишина двигателей – корабль дрейфует свободно, инерция несёт, физика работает.

Нкези не думала. Нкези летела.

Пятая минута замера.

В лаборатории Лейла смотрела, как данные заполняли экран. Медленнее, чем у пульсара, – точность снижена, шум выше, магнитное поле интерферировало с интерферометрами (каламбур, который она оценила бы в другое время), – но данные шли. Вариация альфы – здесь, у магнетара, где кривизна была иной, чем у пульсара, где магнитное поле добавляло новое измерение, – была другой. Не количественно, а качественно. Как если бы ту же мелодию играл другой инструмент: ноты те же, тембр – другой.

– Со-хи, – позвала Лейла. – Второй канал. Видишь смещение?

Со-хи была рядом – привязана к креслу, глаза на экране, руки – дрожали. Не от страха. От магнитного поля: наведённые токи в нервных окончаниях вызывали непроизвольные сокращения мышц. У всех – но у Со-хи, маленькой, худой, с тонкими запястьями – заметнее.

– Вижу, – сказала она. – Новые обертоны. Которых не было у пульсара.

– Потому что здесь – другая кривизна. Другой «диапазон». Мы читаем другую страницу, – Лейла говорила быстро, руки летали по клавиатуре, капли пота – невесомость, факелы молчат – отрывались от лба и парили, блестящие, маленькие, прозрачные, – и каждая отражала свет экрана, как крошечная линза. – Если пульсар – описание, то здесь… здесь – что-то другое. Тон другой. Структура плотнее. Меньше повторений, больше уникальных элементов.

– Меньше повторений – сложнее для дешифровки, – сказала Со-хи.

– Или – содержательнее. Как если бы первая страница была введением, а вторая – основным текстом.

Десятая минута. Данные продолжали идти. Лейла переключилась на спектральный анализ – и увидела: обертонная структура второго фрагмента была не просто другой. Она была сложнее. На порядок. Как если бы первая страница была написана буквами, а вторая – словами, и каждое слово содержало грамматическую информацию, которой в буквах не было: время, наклонение, падеж. Лингвистическая метафора, которую Со-хи использовала бы точнее, но Лейла думала так, как думала – образами, аналогиями, перепрыгивая между уровнями абстракции, как коза между камнями.

Рин сидела у криостатного пульта, неподвижная, как статуя. Её мультитул лежал на консоли и медленно вращался – магнитное поле крутило его, как стрелку компаса. Рин не обращала внимания. Она следила за температурой: девять милликельвинов – штатно, но наведённые токи нагревали контуры, и каждую минуту приходилось компенсировать. Её единственная забота была – криостат. Держать температуру. Держать, пока Лейла не скажет «стоп».

Пятнадцатая минута.

Корабль пел. Рёбра вибрировали. Озон жёг горло.

На двадцатой минуте Маркус Тран увидел тень.

Он сидел в узле связи – пассивные сенсоры, все диапазоны, широкоугольный обзор. Его задача при замере была одна: смотреть. Искать то, что искать не хотелось. В прошлый раз – у пульсара – он нашёл. Разведчик Гегемонии. «Страж».

Здесь, у магнетара, искать было сложнее. Магнитное поле ослепляло сенсоры: инфракрасные детекторы заливало тепловым шумом от наведённых токов, радар был выключен (помехи для интерферометров), оптические телескопы работали, но магнитное поле магнетара линзировало свет, как кривое зеркало, – звёзды двоились, троились, размазывались в дуги, и в этой каше отличить реальный объект от артефакта было как найти каплю воды в дожде.