Внешнее и внутреннее: Исихазм, иудейская мистика и судьбы православной миссии

Юрий Гурин

Внешнее и внутреннее: Исихазм, иудейская мистика и судьбы православной миссии

Введение: Два образа веры

Православие сегодня воспринимается внешним миром по-разному. Для кого-то это величественные соборы, золото иконостасов, строгая красота литургии и многовековая традиция. Для других – это непонятный и избыточно сложный обряд, за которым трудно разглядеть живую веру. Особенно остро это противоречие ощущается в диалоге с теми, кто привык искать Бога иначе: в простоте Писания, как протестанты, в строгом единобожии и исполнении Закона, как иудеи, или в мистическом опыте личного предстояния, как суфии в исламе.

Почему так происходит? Почему вера, которая для миллионов была и остается путем к живому Богу, для стороннего наблюдателя часто выглядит лишь набором внешних форм?

Ответ на этот вопрос уходит корнями в глубокую историческую развилку, определившую судьбу русского православия. Речь о конфликте двух духовных течений, двух пониманий того, как человек должен искать Бога и как Церковь должна быть устроена в миру. Речь о споре между последователями Иосифа Волоцкого и Нила Сорского – споре, который вошел в историю как противостояние иосифлян и нестяжателей.

На первый взгляд, это был спор о монастырских имуществах: должны ли монастыри владеть землями и богатствами или же монахи обязаны жить трудами своих рук и не иметь ничего лишнего? Но за этим хозяйственным вопросом стояло нечто гораздо более глубокое: два образа веры, два ответа на вопрос о том, что важнее – внешнее благочестие или внутреннее преображение.

Победа в этом споре досталась иосифлянам. И эта победа во многом сформировала тот образ православия, который увидели и иудеи, и протестанты, и мусульмане, и язычники. Образ торжествующей, богатой, обрядовой Церкви, тесно спаянной с государством. Образ, который часто заслонял собой другую, глубинную традицию православия – традицию исихазма, "умного делания", безмолвной молитвы сердца, уводящей человека в ту же глубину, где некогда стояли пророки перед лицом Божиим.

Цель этой брошюры – проследить, как историческая победа одного вектора повлияла на миссию Церкви среди иноверцев, и показать, что за внешним фасадом всегда существовала иная, внутренняя традиция. Традиция, которая имеет поразительные параллели с иудейской мистикой – меркавой и каббалой. И возможно, именно в этой глубине, а не во внешних формах, лежит ключ к подлинному диалогу между верующими разных религий и к новой, живой миссии православия в современном мире.

Глава 1. Историческая развилка: Иосифляне и Нестяжатели

1.1. Иосиф Волоцкий и путь "внешнего делания"

Конец XV века стал для Русской церкви временем напряженных внутренних поисков. Молодое Московское государство крепло, сбрасывая остатки ордынской зависимости, и перед церковными деятелями вставал вопрос: как должна выглядеть Церковь в новом, сильном православном царстве?

Преподобный Иосиф Волоцкий (1439–1515) дал на этот вопрос ясный и последовательный ответ. Будучи человеком не только глубокой веры, но и выдающимся организатором, он создал в основанном им Успенском Волоцком монастыре строжайший общежительный устав. Монахи трудились, молились по четкому расписанию, но монастырь при этом богател. И это было не просто накопление, а принципиальная позиция.

Суть учения Иосифа Волоцкого:

Иосиф утверждал, что богатые монастыри необходимы Церкви и государству. На их средства можно кормить голодных в неурожайные годы, строить больницы и странноприимные дома, поддерживать нищих и убогих. Но главное – богатство дает Церкви независимость и силу для главного дела: борьбы с ересями и инакомыслием.

Именно в период деятельности Иосифа Волоцкого на Руси вспыхнула ересь "жидовствующих", которую церковные иерархи восприняли как смертельную угрозу. Иосиф был непримиримым борцом с этой ересью и в своем главном труде "Просветитель" обосновывал необходимость самых жестких мер против еретиков, вплоть до их казни. Для него чистота веры была абсолютной ценностью, и Церковь должна была обладать всеми средствами для ее защиты.

В понимании Иосифа Волоцкого, монашество – это не только личный подвиг, но и служение миру через социальную активность, через поддержку княжеской власти, через внешнее, зримое величие Церкви. Красота богослужения, строгость устава, богатство храмового убранства – все это работало на создание образа Церкви торжествующей, Церкви как земного образа Небесного Царства.

Иосифляне активно поддерживали идею божественного происхождения княжеской (а позже – царской) власти. Они видели в сильном государстве гаранта чистоты веры и борца с ересями. Этот союз Церкви и государства, получивший название "симфонии", в иосифлянской интерпретации часто оборачивался подчинением церковных интересов государственным, но сами иосифляне видели в этом благо: сильное государство защитит истинную веру.

1.2. Нил Сорский и традиция исихазма

Совсем иной путь предлагал другой великий подвижник той эпохи – преподобный Нил Сорский (1433–1508). Если Иосиф Волоцкий был воплощением активного, социально ориентированного монашества, то Нил Сорский стал выразителем традиции созерцательной, уводящей монаха от мира в глубину собственного сердца.

Нил прошел выучку на Афоне – Святой Горе, которая к тому времени уже несколько столетий была центром православного исихазма. Там он впитал учение о "умном делании", непрестанной молитве и внутреннем безмолвии, восходящее к великим отцам пустыни IV века и к святителю Григорию Паламе, защитнику исихазма в XIV веке.

Вернувшись на Русь, Нил основал скит на реке Соре в Вологодских лесах, где жил с немногочисленными учениками по строгим правилам скитского жительства.

Суть учения Нила Сорского:

Главное в христианской жизни, учил Нил, – не внешние подвиги, не богатство монастырей, не пышность богослужений, а внутреннее очищение сердца и непрестанная молитва. Он называл это "умным деланием" – особой практикой, при которой ум человека сосредотачивается в сердце и творит молитву, постепенно освобождаясь от посторонних мыслей и страстей.

Нил Сорский детально разработал учение о "помыслах" – тех внутренних движениях души, которые приводят человека к греху. Он учил, что монах должен внимательно следить за своими мыслями, "держать ум в сердце" и не допускать греховных помыслов на порог сознания. Это требовало постоянного внутреннего бдения и глубокого сосредоточения.

Что касается имущества, Нил был последовательным нестяжателем. Он считал, что монахи должны жить исключительно трудами своих рук и принимать подаяния только в самом крайнем случае, и то лишь в виде самого необходимого. Монастырям не нужны земли, богатства, села – все это отвлекает от главного: от молитвы и внутреннего делания. Монах должен быть свободен от мирских забот, чтобы всецело посвятить себя Богу.

Нил Сорский призывал к терпимости в отношении еретиков. Он считал, что убеждать заблудших нужно не казнями и насилием, а словом, любовью и личным примером чистой жизни. Для него, человека, погруженного в глубины собственной души, насилие над чужой совестью было немыслимо.

Исихазм Нила Сорского – это путь ухода от мира, но не в смысле презрения к миру, а в смысле сосредоточения на самом главном. Это путь, на котором человек, очистив свое сердце, может реально встретиться с Богом, увидеть Его нетварный свет и соединиться с Ним.

1.3. Два полюса одного христианства

Если попытаться свести взгляды двух великих современников к кратким формулам, можно сказать так:

Иосиф Волоцкий строил Церковь как институт. Сильный, богатый, влиятельный, способный защищать веру от врагов и поддерживать государство. Для него внешнее благочестие, богатство храмов и строгость устава были не просто формальностью, а необходимым выражением величия Божия в этом мире.

Нил Сорский искал Церковь как общение. Глубинное, сокровенное, личное соединение с Богом в тишине сердца. Для него внешнее было лишь средством, а целью – внутреннее преображение, "обожение" человека.

Оба были правы по-своему. Церковь действительно нуждается и в социальном служении, и во внешнем выражении своей веры, и во внутреннем, мистическом ядре. Но история распорядилась так, что эти два подхода оказались не в гармоничном дополнении, а в жестком конфликте.

1.4. Победа иосифлян и ее последствия

Церковный Собор 1503 года, на котором столкнулись позиции Иосифа и Нила, не принес однозначной победы ни одной из сторон. Но последующие десятилетия склонили чашу весов в сторону иосифлян.

Почему победили иосифляне?

Причин было несколько. Во-первых, их программа была более понятна и привлекательна для великокняжеской, а затем и царской власти. Сильная, богатая Церковь, поддерживающая государство и освящающая его власть, была нужна Москве, строившей единое централизованное государство. Во-вторых, борьба с ересями требовала именно той жесткости и непримиримости, которую проповедовал Иосиф Волоцкий. В-третьих, исихазм Нила Сорского был путем для немногих, для "духовных аристократов", тогда как иосифлянство предлагало ясные и простые формы благочестия, доступные каждому.

Последствия победы иосифлян оказались колоссальными:

Церковь стала мощным политическим и экономическим институтом. Монастыри владели огромными землями, играли важную роль в хозяйственной жизни страны, участвовали в политических процессах.

Исихазм был оттеснен на периферию. Он не исчез, но ушел вглубь – в отдаленные скиты, в леса Заволжья, в личный подвиг отдельных подвижников. Он перестал быть видимым и влиятельным течением церковной жизни.

Сформировался "внешний образ" православия. Для большинства верующих, да и для внешнего мира, православие стало отождествляться с пышным богослужением, строгим соблюдением обрядов, богатством храмов и тесной связью с государством. Внутренняя, мистическая глубина осталась уделом немногих.

Изменилось отношение к иноверцам. Победившая иосифлянская модель с ее акцентом на внешнее и ее союзом с государством сформировала определенный тип отношения к тем, кто стоял вне Церкви. Об этом мы подробно поговорим в следующей главе.

Победа иосифлян дала России мощную, богатую, политически влиятельную Церковь. Но она же создала и проблему, с которой Церковь сталкивается до сих пор: проблему восприятия православия извне как чего-то внешнего, обрядового, непонятно глубокого, но при этом часто отталкивающего своей сложностью и "мирским" величием.

Исихазм же остался в тени, сокровищем, скрытым от глаз, но никогда не исчезавшим полностью. Именно к этому сокровищу мы обратимся в следующих главах, когда будем говорить о параллелях с иудейской мистикой и о невостребованном потенциале исихастской миссии.

Глава 2. Влияние иосифлянской победы на миссию среди иноверцев

Победа иосифлянской модели церковной жизни имела далеко идущие последствия не только для внутреннего устройства Русской церкви, но и для того, как она воспринималась извне. Внешний образ православия, сформировавшийся в результате этой победы, во многом определил реакцию на него со стороны представителей других религиозных традиций. И эта реакция, как мы увидим, была далеко не всегда благоприятной для миссии.

2.1. Как видели православие иудеи?

Отношения между православием и иудаизмом на Руси складывались непросто. С одной стороны, сохранялось общее ветхозаветное наследие, уважение к Писанию и патриархам. С другой – существовала глубокая богословская пропасть, обусловленная неприятием Христа как Мессии.

Но если оставить в стороне догматические споры и посмотреть на восприятие иудеями именно того образа православия, который сформировался под влиянием иосифлян, можно выделить несколько ключевых моментов.

Восприятие пышности и богатства как отступление от пророческой простоты

Иудаизм, при всей его приверженности ритуалу и храмовому богослужению (пока храм существовал), всегда сохранял сильную пророческую традицию, обличавшую роскошь и внешнее благочестие, за которыми не стоит чистое сердце. Пророки Исайя, Амос, Осия не уставали напоминать народу: Богу нужны не столько жертвы, сколько "дух сокрушенный", "сердце чистое" и милосердие к ближнему.

Для иудея, воспитанного на этих текстах, православный храм с его золотыми иконостасами, богатыми ризами священников и торжественными многолюдными службами мог выглядеть двусмысленно. С одной стороны, величие могло вызывать восхищение. С другой – возникал вопрос: "А не повторили ли вы ошибку, которую обличали наши пророки? Не заслонили ли вы живого Бога красотой рукотворных вещей?"

Иосифлянский акцент на внешнем великолепии как на доказательстве истинности веры для иудея не работал. Он слишком хорошо помнил, что и золотой телец был очень красивым, но это не спасло народ от гнева Божия.

Проблема "посредников" в свете строгого монотеизма

Иудаизм – религия абсолютного и строгого единобожия. Молитва в иудаизме обращена непосредственно к Богу, минуя каких-либо посредников. Ангелы почитаются, но им не молятся. Пророки почитаются, но им не возносят прошений. Есть только один, к Кому можно обращаться напрямую, – Творец мира.

Православная практика почитания святых, молитвенного обращения к ним, просьб о заступничестве перед Богом – все это для иудея выглядело как нарушение принципа прямого предстояния. Даже если православный богослов объясняет различие между "поклонением" (латреей), принадлежащим только Богу, и "почитанием" (дулией), воздаваемым святым, для иудейского сознания это различие часто оставалось неубедительным.

Особенно остро это воспринималось в отношении Богородицы. Высочайшее почитание Девы Марии, Ее место в православной молитве и гимнографии могли восприниматься иудеем как отступление от чистоты монотеизма, как приближение к некоему женскому божеству, чего иудаизм принципиально избегает.

Обряд против сердца: иудейская критика внешнего благочестия

Здесь мы касаемся самого болезненного пункта. Иудаизм – религия закона, но закон этот понимается не как внешняя форма, а как выражение воли Божией, требующей внутреннего отклика. В талмудической традиции огромное внимание уделяется намерению (каввана) при исполнении заповедей. Механическое, бездумное совершение обряда не только не угодно Богу, но и осуждается.

Православный иосифлянского типа, строго соблюдающий посты, вычитывающий положенное правило, аккуратно исполняющий все церковные предписания, для иудея мог выглядеть человеком, подменившим живую веру "религиозным конвейером". Особенно если за внешним благочестием не просматривалось реального изменения сердца, настоящей любви к Богу и ближнему.

Здесь сказывалось и отсутствие в иудейском богослужении того, что в православии называют "литургическим благочестием" – погружения в красоту обряда как в особую духовную реальность. Синагогальная служба проще, аскетичнее, в ней меньше внешней красоты, но это сделано намеренно: ничто не должно отвлекать от главного – от слушания слова Божия и молитвы сердца.

Что мог бы увидеть иудей в исихасте?

А теперь представим, что иудей встретил не православного иосифлянского типа, а исихаста – монаха-отшельника, погруженного в "умное делание", в безмолвную молитву сердца. Что бы он увидел?

Он увидел бы человека, который, как и ветхозаветный пророк, уходит от мира, чтобы предстоять Богу в тишине. Он увидел бы человека, который ищет не внешнего благочестия, а чистоты сердца. Он увидел бы практику непрестанной молитвы, которая могла бы напомнить ему о псалмопевце: "Предзрех Господа предо мною выну" (всегда видел Господа перед собою).

В исихасте он не увидел бы пышных риз, богатых храмов, многолюдных служб. Он увидел бы ту самую "душу сокрушенную", о которой писал пророк Давид. И возможно, между ними возникла бы та тишина понимания, которая не требует слов.

Но, к сожалению, именно исихазм остался скрыт от глаз внешнего мира. В публичном пространстве доминировала иосифлянская модель, и именно с ней сталкивался иудей, вступавший в соприкосновение с православием.

2.2. Как видели православие протестанты?

Протестантизм родился из протеста против внешней, обрядовой стороны средневекового католичества. Для ранних протестантов (Лютер, Кальвин, Цвингли) возвращение к "чистому Евангелию" означало очищение веры от всего, что, как им казалось, заслонило Христа: от пышных обрядов, от почитания святых, от сложной иерархии, от внешнего благочестия, не подкрепленного личной верой.

Когда протестанты столкнулись с православием, они во многом увидели в нем восточный вариант того, против чего боролись на Западе.

Реформационный протест против "внешнего"

Для протестантского взгляда православное богослужение казалось невероятно сложным и перегруженным. Множество икон, каждения, долгие службы, непонятный язык (в русской традиции – церковнославянский) – все это воспринималось как возвращение к ветхозаветной обрядовости, которая, по мысли апостола Павла, была лишь "тенью будущего", а само будущее – Христос.

Иконы вызывали особое неприятие. Протестанты, следуя буквальному прочтению второй заповеди ("не делай себе кумира и никакого изображения"), видели в иконопочитании прямое нарушение воли Божией. Даже когда им объясняли различие между "поклонением" и "почитанием", они оставались при своем мнении: любое воздание чести изображению опасно приближает к идолопоклонству.

Иерархическое устройство православной церкви – патриарх, митрополиты, епископы, священники – также вызывало критику. Протестантская идея "всеобщего священства" верующих не принимала такого разделения на клир и мирян. Для протестанта каждый верующий имеет прямой доступ к Богу через Христа, и ему не нужен посредник-священник.

Отсутствие опыта живой веры за фасадом ритуала

Самое болезненное для протестантского взгляда – это вопрос о личной вере. Протестантизм делает колоссальный акцент на индивидуальном переживании обращения, на личном "принятии Христа в сердце". Для протестанта важно не то, что человек родился в православной стране и его крестили в младенчестве, а то, осознал ли он лично свою нужду во Спасителе и доверился ли Ему лично.

В православии иосифлянского типа протестант часто не видел этого акцента. Он видел людей, которые ходят в храм, ставят свечи, подают записки, соблюдают посты, но при этом не могут внятно ответить на вопрос: "А что для тебя значит Христос лично? Ты встретился с Ним?".

Это не значит, что такой встречи не было. Это значит, что православная традиция часто говорит о ней другим языком и не выставляет ее напоказ. Но для протестанта, привыкшего к публичным свидетельствам и эмоционально насыщенным богослужениям, православное благочестие могло казаться формальным и холодным.