Полная версия
- Не надо объяснений, просто перечисляй.
- Ненавижу раннее утро - когда нужно просыпаться. Тебя! Потому что...
- Я же сказал: объяснения не нужны.
- Хорошо. Ненавижу... весь мир, можно сказать.
- Замечательно! - Рин хлопнул себя по колену. - Какая ты, оказывается, злюка. Весь мир тебе не угоден! Ладненько. Давай, ты все это сотрешь?
- Как сотру?
- Очень просто. Будешь думать о том, что тебе не нравится - и оно будет стираться.
Я вгляделась в ехидную физиономию. Волосы брата шевелились от ветра, как пламя травы, сжигаемой по весне. Оттопыренное ухо нетерпеливо подрагивало, в радужках побежали знакомые волны.
- Знаешь, если ты это взаправду, то стоит поберечься: в первую очередь я могу стереть своего единственного братца!
- А вот этого не советую: я ведь буду помогать тебе совершать сию операцию. Мою персону лучше оставить напоследок. - Рин сложил руки в мольбе и жалобно заморгал. - Не убивай меня сразу, Иванушка, я тебе еще пригожусь!
- Ладно, - я милостиво кивнула. - Сразу не буду.
- Тогда с чего начнем? С весны - грязной, мокрой и мерзкой?..
- Давай с весны. А она и вправду сотрется?
- Почему нет? - Он пожал плечами. - Как и все остальное. Этот мир не слишком хорош, видишь ли. Стереть творение старикашки Йалдабаофа - одно удовольствие.
- Кого-кого?
- Так называли древние гностики демиурга, сотворившего наш мир. Но тебе еще рано, все равно не поймешь. Приступим?..
Я поколебалась, но недолго. Была не была!
- Что надо делать?
- Подумай о ней, о противной весне, скажи: 'Исчезни!' и сделай жест, словно вытираешь доску от мела. Как-то так, наверное.
- Исчезни! - Я послушно исполнила требуемое, представив самые яркие признаки нелюбимого времени года.
Вышло машинально и сухо, и в первый момент я решила, что не получилось.
Но нет, получилось! Все стало по-другому. Как именно? Трудно объяснить. Ранней весны не стало - духа ее, образа, хотя и снег, и грязь, и голые деревья - всё присутствовало. Времени года вообще не было, никакого. Было безвременье. И еще - значительно потеплело и исчезли многие звуки.
- А... куда она делась? - спросила я шепотом, потрясенная случившимся.
- Понятия не имею. Но вышло забавно.
- А смогу я потом вернуть всё обратно, или это навсегда?
- Об этом следовало подумать прежде.
Я не на шутку испугалась того, что натворила, и вцепилась в рукав брата.
Рин усмехнулся, разжал мои пальцы и поменял позу, вытянув ноги.
- Что, жалко стало грязной, мокрой весны?.. Не плачь. Всё, что ты можешь вспомнить и представить, сможешь и вернуть, я думаю.
У меня вырвался вздох облегчения. Грязная-то она грязная, но ведь за весной следует лето...
- А почему ты не сделал этого сам, а доверил мне?
- Самому не так интересно. Да и пришлось бы затратить больше усилий. Для каждого сложного процесса нужен катализатор. Продолжим?
Я осмотрелась. Что бы еще стереть?
- Исчезни! - Пафосный жест в сторону полуоплывших серых сугробов прямо под нами и проступившей кое-где земли.
Не то чтобы они сильно мне досаждали - но любопытно было взглянуть, что появится на их месте. Не появилось ничего! Пустое белесое пространство, в котором повисли деревья и дома. Стали видны корни и подземные коммуникации, и это было так необычно и ни на что не похоже, что у меня закружилась голова.
Воодушевившись, я убрала тучи, надеясь, что вместо них появится солнце, но тучи сменила та же белесая хмарь. Словно я и впрямь стирала окружающее, как рисунок мелом со школьной доски или фломастером с пластика. И теперь пребывала в наполовину уничтоженной - или недописанной - картине.
Чтобы не вызвать новый приступ головокружения, прежде чем приступить к машинам и людям, я стерла деревья (которые, в общем-то, никогда мне не мешали). Отчего-то сразу за этим одинокие столбы электропередач и узоры проводов вызвали у меня спазм паники, и пришлось быстренько с ними расправиться.
- Послушай, а как быть с людьми? И с животными? Стирать каждого по отдельности или всех разом?
- А не утомишься - если каждого по отдельности? Знаешь, сколько на планете людей или, там, комаров?
- Да нет, я имела в виду знакомых!
- Можно начать с отдельных личностей, которые тебе особенно досадили, а закончить мыслью 'все человечество'. Или 'вся флора и фауна' - за исключением тех, кого ты захочешь оставить.
- Тогда пусть сперва исчезнет мой класс! Вернее, сначала сотрется Аллочка, потом ее компания, а потом скопом все остальные.
Это было не так, как с тучами или весной. Я увидела комнату нашей 'модели', занавески в полосочку, ноутбук с каким-то чатом и ее саму, возлежавшую животом на подушке в розовой пижаме. Сначала растворилось ненавистное лицо и влажные после душа волосы - размазались, стали белесым пятном. Кажется, она успела что-то почувствовать, потому что дернулась и вскочила. Затем - плечи, руки, ноги (они шевелились и дрожали, что было очень противно). Пижама осталась, розовыми холмиками застыв на ковре.
С четверкой ее 'подельников' я церемонилась меньше, лишь на пару секунд выхватывая лицо каждого, прежде чем отправить в белесое небытие. Еще быстрее разделалась с остальными одноклассниками. Затем пожелала исчезнуть учителям, директрисе и завучу и стерла здание школы. На этом ненависть моя утихла. В душе разлилось приятное умиротворение.
- Можно на этом закончить! - объявила я Рину. - У меня отличное настроение: вполне довольна собой и окружающим миром.
- А при чем тут ты и твое настроение? - удивился брат. - Нельзя бросать дело на полдороге. Не получится написать новую картину на грязном холсте.
- А разве нельзя оставить так, как получилось? - Я обвела рукой странноватый пейзаж с проплешинами и пустотами. - Да, выглядит непривычно, но тем забавнее.
- По-моему, ты просто ленишься. Нет, так не пойдет! Если за дело возьмусь я, могу напрочь забыть про тебя - в творческом запале, когда стану выдумывать новый мир. И останешься ты неведомо где и незнамо в каком виде.
- Ах, вот как? Ты мне угрожаешь? Хорошо. Я сделаю это, только прошу отметить, что вынуждена так поступить под гнетом диктатуры и угрозой жестокой расправы.
Заключительную часть аннигиляции я начала с машин и домов. Потом людей - единой партией. Птиц, рыб, теплокровных... Когда я призадумалась, Рин напомнил мне о грибах, моллюсках, беспозвоночных - и я стерла их одной фразой:
- Исчезни, вся разнообразная мелкая хрень, на море и на суше!
Одной фразой были стерты растения, другой - промышленные и жилые постройки. Крыша под нами ухнула в небытие, но мы продолжали сидеть. Вдвоем, в мутно-молочной пустоте.
Было тихо, спокойно и сонно.
- 'Джон Донн уснул. Уснуло все вокруг, уснули стены, пол, постель, картины... - Брат монотонно забормотал шедевр Бродского, без смены интонаций, как сомнамбула. - В подвалах кошки спят, торчат их уши...'
- Теперь твоя очередь? - осторожно вклинилась я в бесконечное стихотворение.
Рин кивнул, не прекращая декламации.
- '...Лисицы, волк. Залез медведь в постель. Заносит снег у входов нор сугробы...'
- Исчезни!
Я провела ладонью вдоль контура его лица, наблюдая, как вслед за пальцами тянется белесая пустота. Вот растворилось левое ухо - то, что выше правого, и упавшая на него прядь ярких волос... воротник рубашки, тонкая шея... Я стрела руки, грудную клетку, а затем и все туловище, вытянутые длинные ноги в тупоносых ботинках... Лицо оставила напоследок. Полюбовалась какое-то время висевшей в пустоте физиономией, сосредоточенно бубнящей, уставившейся в пространство. Рука дрогнула, когда заставила ее дотронуться до лба, бровей, подбородка... Губы продолжали бормотать:
- '...Мышь идет с повинной...'
На слове 'с повинной' решилась стереть и их. Сразу стало очень тихо.
Долго (как показалось мне, очень долго) не решалась притронуться к глазам - с их искристыми волнами и неизъяснимым выражением. Рин, как назло, смотрел уже не в пространство, а на меня. Зрачки затягивали в свои пучины, гипнотизировали, звали. Чеширский мальчик, чьи глаза висят в воздухе, когда самого мальчика уже нету...
Тут он подмигнул. Пальцы дернулись и всё стерли - резким взмахом.
И я осталась одна.
Поначалу не было ни страшно, ни одиноко. Только очень захотелось спать. Или не спать, а забыться? Наверное, так выглядит непроявленное бытие, Ночь Брамы. (Это сейчас я нахожу нужный образ, а в то время, конечно, ни о чем таком не помышляла - просто отмечала, что мне тепло и комфортно.) Со сном я боролась, подозревая, что в такой ситуации он может оказаться беспробудным, а покоем и расслаблением наслаждалась.
Спустя недолгое время пустота и небытие наскучили. Захотелось определенности, проявленности (Дня Брамы). Потянуло к своей комнате, к компу с мерцающим монитором, к чашке шоколада перед сном и постельному белью в синий цветочек с запахом ириса. Пожалуй, поиграли - и хватит!
В первую очередь я решила вернуть брата: по большому счету, он являлся главной ценностью моего бытия. Зажмурившись, представила как можно отчетливее вздыбленные рыжие пряди, ассиметричные уши, светлые брови щеточкой, подвижные губы с вечно кривящей их усмешкой. Не забыла и одежду: салатного цвета рубашку с дюжиной карманчиков и заклепок и черные джинсы. Звонко воскликнула: 'Появись!', широко и красиво взмахнув правой дланью.
Но никого и ничего не появилось! Та же молочная пустота и полное одиночество.
Решив, что неправильно подобрала 'волшебное' слово, принялась варьировать: 'Возникни!', 'Пробудись!', 'Воскресни!', 'Проявись!', 'Будь!', дойдя до слезливой мольбы: 'Ну приди же, ну оживи, ну не будь такой сволочью, ну пожа-алуйста...'
Нулевой эффект. Чтобы не поддаться панике, принялась представлять всех подряд: маму, папу, Тинки-Винки, учителей. От людей перешла к предметам: тахта, монитор, ролики, плюшевая обезьянка у меня на подушке... Но и это не срабатывало.
И тут я по-настоящему испугалась. До состояния соляного столба, в котором бухает огромное сердце, и это звук - единственный на всю вселенную.
Из остолбенения бросилась в иную крайность: исщипала себе руку, надеясь, что наваждение пройдет, как сон. Обратившись к гипотетическим небесам (задрав голову, хотя 'небеса' вполне могли оказаться и под ногами), торжественно поклялась НИКОГДА больше не участвовать в авантюрах моего сумасшедшего брата - если только выберусь из этой.
'Что я буду делать, совсем одна? Умру от жажды, от голода? От жажды быстрее, но мучительнее... А там, куда я всех отправила, наверняка есть и еда, и горячий шоколад, и мое любимое одеяло. Там есть всё - кроме меня... А что если попробовать стереть себя? Я проявлюсь там, где весь остальной мир, или уничтожусь? Соединюсь со всеми, либо стану никем и ничем. Ох, жутковато...'
В последний раз попытавшись представить (нашу кошку Мару) и убедившись, что ничего не выходит, я решилась. Хуже того, что есть, не будет, ведь так?
Зажмурившись, я провела ладонями вдоль лица и тела.
- Исчезни!!!
Накрапывал мелкий, холодный, занудливый весенний дождик. Он мгновенно изгнал из меня тепло. Под ногами была красная черепица, а рядом восседал, скрестив длинные ноги в тупоносых ботинках, Рин.
- Долго же ты.
- Почему ты не сказал, что так получится?! Знаешь, как я испугалась, когда твердила как заведенная: 'Появись!', и ни черта не появлялось?..
- Получится что? Ты и впрямь решила, что уничтожила мир? Такое даже мне не под силу.
- Тогда что это было?!
- Ты вывернула всё наизнанку. Точнее, я вывернул - с твоей небольшой помощью. И побыла одна на невывернутой стороне. Знаешь, что теперь всё поменялось местами и правое стало левым, а левое правым? Только никто этого не заметит: ведь всех людей с их мозгами тоже вывернули. Правда, забавно?
- Ну, ты и козел! - с чувством выплеснула я. - Потрясающе забавно, ну просто: ха-ха-ха-ха!.. Знал бы кто, как я перепугалась. Всё, больше никаких экспериментов, никаких чудес! Знаю, что ты врешь, и ничего на самом деле не выворачивал, но все равно - сыта по горло. Клянусь!
- Поздравляю: уже через несколько дней ты станешь клятвопреступницей.
- Ни за что! Я дала клятву небесам, между прочим. Там, в пустоте.
- Ты умудрилась отыскать небеса в пустоте?!
Рин зашелся в хохоте, стуча кулаками и подошвами по черепице, и едва не скатился с крыши.
Больные сны
Решение, что, закончив школу, Рин поедет учиться в Штаты, было принято давно. На так называемом 'семейном совете'. Куда была приглашена и я, но, разумеется, в виде манекена без права голоса. Родители надеялись, спровадив сына в Гарвард, подышать спокойно. Ему же, казалось, было безразлично, где обитать и чем заниматься - в свободное от основного, таинственного и непонятного никому бытия, время.
Расстраивал его отъезд лишь меня. Если, конечно, не брать в расчет влюбленных и готовых на все девушек, зачастивших в наш дом, лишь только брат решил, что пришла пора стать мужчиной. Они так часто менялись, что воспринимать их всерьез было нелепо. Через постель Рина прошла даже Тинки-Винки, резко похудевшая и похорошевшая к пятнадцати годам. (После случившегося я долго не могла с ней разговаривать, но она, кажется, не сильно расстраивалась по этому поводу.)
Я переживала и мучилась заранее, стараясь делать это незаметно для окружающих и самого объекта мучений. Казалось, мой мир умрет с отъездом Рина. Я так привыкла к необычностям и чудесам, что нормальная жизнь виделась бесцветной, пресной, а главное - лишенной смысла. Я не влюблялась, подобно сверстницам - ни в киноактеров, ни в одноклассников. Была малоэмоциональной и даже аутичной (как определила бы теперь), но это совершенно не касалось брата. Что будет, когда его не станет рядом? Верно, спрячусь, как улитка, в свой домик и перестану реагировать на внешние раздражители. Подобная перспектива не радовала...
После Нового года, когда до отъезда Рина оставалось меньше шести месяцев, мое вдумчивое и глубокое горевание стало выплескиваться из берегов. Скрывать эмоции было все труднее. Я плохо ела, шмыгала носом в подушку, смотрела на брата глазами брошенного пса. Рин, естественно, все замечал и злился. Однажды выдал мне с яростью:
- Я еще не умер, а ты меня не только похоронила, но и всю могилу усыпала цветами и залила потоками горючих слез! Противно, честное слово.
Я не ответила и даже почти не обиделась. Старалась быть рядом при каждом удобном случае - напитаться им, как верблюд водой, впрок. Верно, смахивала на восторженную фанатку рядом со своим кумиром. Его быстро меняющиеся подружки терпеть меня не могли и подчеркивали это при каждом удобном случае. Рина тоже раздражало мое постоянное пребывание под боком, но почему-то он меня не гнал. Ни до, ни после тех дней не проводили мы столько времени вместе - хотя хамил и ехидничал он с не меньшей силой.
- Скажи, зачем я тебе вообще нужна? Зачем ты со мной общаешься? - спросила я как-то, не выдержав, после очередного спича на тему моей неприметности и обыкновенности. - Родственные чувства тебе неведомы, интереса к моей личности ты не испытываешь - тогда какой смысл?..
- Видишь ли, Рэна, - он скорчил многозначительную мину, - ты для меня вроде катализатора. Знаешь, что такое катализатор, из химии?
Я хмуро кивнула.
- Ну да, ты же отличница. Я заметил этот феномен давно, в деревне, когда ты скулила от страха - помнишь? И у меня получилось придумать тех забавненьких существ. Как их там...
- Дожки.
- Дожки... Это было начало. Не знаю, отчего так происходит, но я не могу пока быть таким с другими. И наедине с собой не могу. Уверен, это дело времени, когда-нибудь обязательно научусь. Но пока могу творить самые интересные штуки лишь в твоем обществе.
- А что будет потом? Когда ты научишься, я стану тебе не нужна?
- Видимо, да. Нафиг ты нужна, если я смогу сам? - Он едко и весело подмигнул. Отчаянье на моем лице было столь явным, что каменное сердце смягчилось. - А может, ты всегда будешь мне нужна. Не для одного, так для другого. Как знать? Давай не будем загадывать.
Весна в том году выдалась поздней и нервной. У нее не хватало сил справиться с холодом, и короткие оттепели сменялись надоевшими заморозками и снегопадами. В конце марта на реках и озерах еще стоял крепкий лед, и на выходных Рин со своей очередной пассией решили выбраться за город - покататься на коньках по глади лесного озера. (Подозреваю, то была идея Рина, а пассия послушно подчинилась.) Я напросилась с ними.
Дорога в лес прошла в траурном молчании. Пышноволосая красавица, старше брата года на три, демонстративно меня игнорировала. Понять ее было можно: мое присутствие для девушки оказалось неприятным (и нелогичным) сюрпризом. Как же поцелуи на заднем сидении и все то, ради чего была затеяна прогулка? (Лесное озеро ей хотелось считать предлогом, не слишком удачным.) Вдобавок, как я подозревала, ее обижало полное невнимание Рина к ее тачке - новенькому серебристому ситроену, которым она управляла весьма ловко. Девушка, верно, не успела еще узнать, что Рин терпеть не мог автомобили. (Когда наш отец заикнулся о том, что, если он получит аттестат зрелости без троек, станет владельцем престижной тачки, брат громко взмолился: 'Лучше деньгами!')
Рин устроился на заднем сидении и рассматривал заснеженные виды, ткнувшись носом в тонированное стекло. В тот день брат был излишне сдержан и немногословен - даже для своего фонового состояния, не отличавшегося избытком болтливости. Светской беседы не поддержал, и девушке после двух-трех попыток что-то мелодично промяукать, пришлось заткнуться, покусывая накрашенные лиловым губы и сдувая с лица шаловливую прядь.
Последний километр до нужного места, как выяснилось, нужно было одолевать своим ходом.
- Как ты себе это представляешь? Всю ночь шел снег, поверх льда будет лежать толстенный слой! И как по нему кататься?.. - бурчала, семеня и оскальзываясь на узкой тропинке, пассия (звавшаяся то ли Леной, то ли Людой, точно не помню, но буква 'л' определенно присутствовала).
Ее угораздило нацепить в лес сапоги на шпильках и обтягивающие красивую плоть голубые лосины. Похоже, красавица до последнего момента рассчитывала на автомобильную прогулку, но никак не на штурм сугробов.
- Там будет чисто.
- С чего ты так уверен? Ты что, сбегал туда и расчистил?.. - Она захихикала, но тут же охнула, промахнувшись мимо тропинки и увязнув по колено в снегу.
- Если ты сомневаешься в моих словах, лучше сразу отправляйся обратно.
- Да ладно тебе, милый, я же просто спросила! Сердитый какой... Просто зубастый львенок! Нет-нет, взрослый могучий лев!..
С усилием вытащив ногу, она подобострастно прижалась к независимой сутулой спине. Я заметила, как дернулось левое ухо Рина - признак раздражения. Интересно, зачем он встречается с девицами, от которых его тошнит? Я поставила себе зарубку в памяти - на досуге спросить об этом.
Наконец, мы добрели до места. Озеро было покрыто прозрачным зеленоватым льдом - и никаких сугробов. (В чем я, собственно, не сомневалась.) Деревья казались еще чернее и еще стройнее от свежего снега, венчающего их ветви. Было тихо, морозно и волшебно. (Негромко и подспудно волшебно, а не как в чудесах Рина.)
Впрочем, тишина и дыхание сказки рассеялась быстро - от кокетливых визгов Леночки (или Людочки? - поскольку это неважно, буду называть ее Леной), умиленно щебетавшей, натягивая коньки, какой Рин молодец и какая она дурочка, что лезла со своим недоверием.
На льду парочка смотрелась грациозно и ловко. Девица когда-то занималась фигурным катанием, о чем поведала еще по дороге, а Рину не нужно было ничему учиться: способности ко всему на свете таились у него в крови. Я же вставала на коньки только пару раз, в раннем детстве, потому чувствовала себя неуклюжим парнокопытным. Мне не удавалось одолеть и десяти метров, чтобы не шлепнуться на пятую точку, и уже через четверть часа мучений она ощутимо заныла. А Рин с подружкой со свистом взрезали зеленый лед и беспечно смеялись. И самое обидное, что даже не надо мной - меня для них просто не существовало.
Я сто раз прокляла себя за дурацкую идею провести с братом выходные. Ведь знала же, что будет именно так: с посторонними людьми он меня обычно не замечал.
Не выдержав одинокого монотонного процесса скольжения-шлепанья-вставанья и возжелав присоединиться к общему веселью, я повернула к парочке. Рин в пируэте пронесся мимо. Пытаясь приостановить его и не справившись с управлением, я мешком рухнула ему под ноги. Брат, тоже не удержав равновесия, грохнулся рядом, проехавшись ладонью по лезвию моего конька.
Не помню, упоминала ли я, что Рин не переносил боли, а от вида собственной крови мог свалиться в обморок или озвереть. Поэтому, увидев, как брат изучает алый разрез на руке и лицо его становится еще более ассиметричным и диким, я предпочла отползти подальше, не тратя времени на вставание - на четвереньках.
- Ринат, что случилось? - Грациозная Лена притормозила возле раненого и присела на корточки. - Какой ужас!.. Впрочем, ничего страшного: царапина. Давай перевяжу: у меня чистый платок есть.
Со своими пышными желтыми прядями она была вылитая Мария Магдалина, склонившаяся над ногами Учителя, чтобы омыть их слезами и просушить волосами.
- Отвали!.. - В голосе брата была даже не злость, а животная ярость.
От растерянности Лена отшатнулась и шлепнулась - совсем, как я - на пятую точку.
- Что?..
- Не расслышала?!
Рин поднялся, держа ладонь растопыренной, расцвечивая лед алыми кляксами, и шагнул ко мне. Я зажмурилась, вжав голову в плечи. Было очень страшно: прежде мне не случалось причинять ему боль, потому и представить было нельзя, что сейчас последует.
- Посмотри! - Он сунул раненую руку мне под нос.
Повеяло тяжелым соленым запахом. Помню, я испытала удивление: человеческая кровь вроде бы так сильно и резко пахнуть не должна.
- Прости, я не хотела...
- Ты не хотела?! И это все, что ты можешь пропищать? У меня ладонь рассечена до кости, а ты, дура мелкая, только и можешь, что извиниться? Мне больно, понимаешь ты это?!..
Он ухватил меня здоровой рукой за воротник и затряс. Я все же открыла глаза - помня пафосную фразу, что лучше смотреть в лицо опасности. Это самое лицо было по-прежнему диким, на переносице и скулах выступили горошины пота, а зрачки превратились в булавочные уколы. Волны, затопившие радужку, пугали больше всего: что же он вытворит в таком состоянии?..
- Рин, успокойся, пожалуйста, - я старалась бормотать убедительно, чтобы достучаться до разума, но зубы, цокающие друг о друга, и мотающаяся, словно тряпичная, голова вряд ли придавали словам достаточную весомость. - Давай поедем домой, а по пути зайдем в травмпункт, там тебе зашьют и перевяжут...
- Заткнись!
Он яростно закусил губу. Ноздри дергались, как пытающиеся взлететь крылья, а запах крови стал удушающим. Куда подевалась Лена, не знаю: может, испугалась и убежала, а может, спряталась - память начисто стерла ее образ в те минуты.
- За то, что ты такое со мной сотворила, тебя следует проучить! Да так, чтобы навек запомнила и прочувствовала!..
- Рин, тебе же не станет от этого легче! Рин, ведь ты не садист, очнись!..
Я уже заполошно вопила, но он не слышал. Не воспринимал меня как сестру, девочку, человека - но лишь эпицентром, средоточием его праведного гнева. Вспомнилось, как в одиннадцать лет он разнес в щепки стул, свалившись с которого повредил ногу, а потом и полкомнаты пострадало в придачу, пока гувернер не привел его кое-как в чувство.
- Да кто ты такая?! Я тебя не знаю!
Рин истерически захохотал, запрокинув голову. Острый кадык дергался вверх-вниз. К звукам хохота прибавились другие, и, вслушавшись, я поняла, что так звучит ломающийся лед.
Отпустив воротник, брат толкнул меня, и я упала на спину, больно ударившись локтем. Твердь подо мной трещала и двигалась. Ясно представляя, что сейчас произойдет, я ничего не могла предотвратить: не то что убежать в безопасное место, даже подняться на ноги. Я продолжала что-то орать, а трещины разверзались со всех сторон. В них плескалось черное и ледяное.
