Полная версия
Он сбросил рубашку и джинсы.
- А ты уже здесь купался?
- Сто раз. Что застыла столбом? Сними Филю с плеча!
Дожка выглядел неважно. Жаркая прогулка не пошла жителю чердака на пользу: мокрая от пота шерстка облепила тельце, уменьшившееся в объеме раз в пять, бока тяжело вздымались, а макушка, выглядывавшая айсбергом сквозь лиловые дебри, была уже не розовой, но пугающе багровой.
Я послушно сняла зверька и опустила в траву. Он тут же заполз в тень от лопуха и с блаженным, как мне показалось, выражением прикрыл глаза-бусинки.
- Ты ведь не кинешь меня туда?..
- Конечно, нет. Разве могу я кинуть свою единственную маленькую сестренку в эту холодную мокрую воду?
Что-то в его тоне показалось мне подозрительным, и, начав стягивать платье, я замерла на полдороге. Но долго задумываться мне не дали: брат рывком завершил мною начатое, и тут же от толчка в спину мое тельце полетело со всего размаха в глубокую и быструю Грязнуху.
Говорят, таким варварским способом можно научить ребенка плавать: будто бы включается инстинкт самосохранения, и дитя автоматически начинает совершать правильные телодвижения. Полная фигня! На своей шкурке испробовав этот метод, говорю честно: научиться таким способом плавать невозможно, а вот получить нехилую психологическую травму - запросто.
Ко дну я пошла не сразу, не как топор. Сперва побарахталась на поверхности и даже попыталась выползти на берег, бывший поначалу совсем близко - стоит ухватиться за нависшую над водой ветку или корень куста. Рин наблюдал за моими попытками спастись с видом естествоиспытателя, ставящего опыт над очередной лабораторной крыской. Порой подавал голосовые команды: 'Греби руками, а не молоти воду!', 'Ногами, ногами работай!', или комментарии: 'Машешь руками, как глупая ветряная мельница', 'Сюда бы камеру: обхохочешься!..' Большинство реплик я, правда, не слышала: было не до того. Сильное течение относило все дальше от берега и тянуло вниз. Приходилось бороться еще и с липкой волной страха, затопившей голову и внутренности.
Боролась я минут пять, пока не выдохлась. Сложив, образно говоря, лапки на груди, отдалась течению и принялась погружаться в зеленоватую муть, с намерением пополнить ряды местных утопленниц. Последнее, что я увидела - как Рин, размахнувшись, швырнул что-то в мою сторону. Дальше были тьма и вода, заполнявшая ноздри и горло. Отвратительное ощущение, но, верно, последнее...
И тут что-то упругое ткнулось в бок и поволокло вверх - к воздуху, к солнцу, к жизни. Когда, отдышавшись и отплевавшись, я обрела способность соображать, поняла, что происходит нечто удивительное. Я сидела верхом на чем-то большом, теплом и гладком, быстро несшимся против течения. Дельфин? Видеть дельфинов мне не доводилось, только слышала, что они очень добрые и водятся в южных морях. Ну а этот, видимо, был речным.
Я помахала Рину. Он прыгнул в воду, вызвав фонтан брызг, и крупными гребками поплыл ко мне.
- Это ведь дельфин?
- Какой дельфин?! - захохотал он, отфыркиваясь. - Это твой дожка, глупая! Филя! Не узнала?..
То было самое изумительное купание в моей жизни. Видоизменившийся Филя подбрасывал меня высоко вверх и отскакивал в сторону - так, что я шлепалась в воду - не больно, но весело. Или Рин, схватив меня за ноги, утаскивал к самому дну, а оттуда дожка, изгибаясь всем телом, выталкивал нас обоих. При ближайшем рассмотрении он больше напоминал не дельфина, а тюленя, только с лапами вместо ласт и пушистыми густыми усами.
Но все прекрасное быстро кончается. Не прошло и получаса, как брат потянул меня на берег. Как я ни упрашивала, как ни капризничала, он был непреклонен. Мы выбрались на сушу, где Филя тут же съежился до своего обычного размера и принялся активно сушиться на солнышке
- Ну почему, почему мы так мало купались?..
- Я устал.
- А почему я совсем не устала? Я же младше!
- Потому.
Он словно выплюнул это слово. Выглядел Рин и впрямь изрядно уставшим: кожа посерела, под глазами залегли тени. Недоумевая, я прекратила расспросы и, мрачно сопя, натянула платье.
Вновь раскрыла рот лишь на полпути к дому:
- А когда ты научился плавать?
- Я не учился. Просто всегда умел.
Решив, что он заливает, как все мальчишки (верно, втайне от меня ходил в бассейн), я дипломатично сменила тему:
- Мы ведь придем еще сюда, правда? Еще будем много раз купаться?
- Почему нет?
- Завтра?
- Лучше послезавтра. А то быстро надоест.
Ожившие россказни
Но послезавтра на Грязнуху мы не пошли - зарядил дождь. И не летний ливень - короткий, бурный и хлесткий, а основательный и монотонный. Тучи накрепко заволокли небо, без единого просвета.
- Ну, это надолго, - заключила баба Таня. - Не на день и не на два. - Заметив уныние на моем вытянувшемся лице, бодро добавила. - Зато грибы пойдут! Полные лукошки притаскивать будем. Возьму тебя в лес, так и быть, как распогодится.
- Мне не нужны грибы! Мне нужно солнце! И прямо сейчас.
Она усмехнулась.
- Солнце ей нужно - ишь, какая... Ну, так попроси у Боженьки. Может, тебя, невинного ангелочка, и послушает.
Но никто меня не послушал. На следующее утро дождь шумел с той же неутомимостью. Печаль ситуации заключалась не только в том, что невозможно было повторить замечательное купание. Нечем было заняться. Вообще!
Телевизор у бабы Тани был старый, тусклый, и показывал лишь одну программу. Днем он был выключен, а по вечерам баба Таня смотрела бесконечные бразильские сериалы. Видика не имелось. Пластинок со сказками тоже.
Рин нашел для себя выход, нарыв на чердаке стопку старых журналов вроде 'Огонька' и 'Крестьянки', в которые и уткнулся. Когда я попросила поискать для меня детские книжки, вручил совсем малышовые, состоявшие из одних рассыпающихся картонных картинок. 'Курочка Ряба', 'Репка', 'Красная Шапочка' - уже в три года я знала эту белиберду наизусть.
Баба Таня на мои приставания с просьбами рассказать сказку или волшебную историю бубнила ту же 'Репку' с 'Колобком'. А когда я взвыла, что давно из них выросла, ехидно предложила:
- Раз ты такая большая, можешь смотреть со мной 'Рабыню Изауру'. Я расскажу, что было в первых сериях, хочешь?
Но 'Рабыня Изаура' меня не прельщала...
На третий или четвертый день уныло-дождливого прозябания, когда мы с Рином спустились к ужину, обнаружили гостью.
- Маруська зашла, - объяснила баба Таня. - Подружка моя давняя-задушевная. Ваньку помянуть.
Маруська была крохотной - ниже бабы Тани на две головы - и совсем ветхой старушкой. Но голос имела звонкий, как у молодой, и повадки тоже. На столе красовались кружки и ополовиненная бутыль с чем-то мутно-белесым. Поминали неведомого Ваньку несерьезно, на мой взгляд. Обе подружки, раскрасневшиеся и оживленные, и не думали грустить.
- Ой, а ужин-то я дитю приготовить забыла! - всплеснула руками баба Таня.
- Не дитю, а детям, - поправила, хихикнув, Маруська. - Их же двое, протри глаза!
- Да малец-то не пропадет! Он часто без ужина или без обеда - носят черти незнамо где. А вот Иринку надо бы покормить. Сплоховала я...
- Пусть сами покормятся, чай не грудные! - Маруська повела рукой над столом. - Кушайте, детки дорогие. Кушайте все, что найдете!
Мы нашли миску со скользкими маринованными маслятами и тарелку с хрустящими солеными груздями. Имелась еще горка желтоватых малосольных огурцов. С хлебом не так плохо и даже сытно.
- Помню, я еще молодушкой была-а-а... - тоненько заголосила Маруська, откинувшись на стуле и развязав под подбородком платок. - Ванька эту песню любил. Подпевай, подруженька!..
- Семерых я девок замуж отдала-а, - подхватила баба Таня, низко, почти басом.
Пели они недолго, быстро выдохлись. Маруська озорно осклабилась и кивнула нам с Рином.
- Теперь ваша очередь! Спойте что-нибудь или станцуйте! Поразвлеките двух старых развалин.
- Да куда им! - махнула рукой баба Таня. - Себя-то развлечь не могут. Как дождь зарядил, так и началось нытье: 'Баб Тань, расскажи что-нибудь, а то ску-у-учно...'
Рин вздернул брови, готовясь возразить, что к указанному нытью отношения не имеет, но неугомонная Маруська не дала ему вставить слово.
- Так и расскажи! А хотите, я расскажу?..
Я радостно закивала, а Рин воздержался от ответа.
- А что ты рассказать-то можешь? - засомневалась баба Таня. - У тебя и телика нет...
- И не нужен мне твой телик - мозги засорять!.. Про нечисть всякую расскажу. Нынешние дети об этом и не слыхали, а в наше с тобой время - каждый младенец знал. Про домового хотите? Или про лешего?..
- Хотим-хотим! - И в этот раз мой вопль оказался в единственном числе.
- Кто не хочет - насильно не держим. Может покинуть честную компанию! - Маруська стрельнула бедовым глазом в Рина, но тот не отреагировал, сосредоточенно передвигая вилкой по тарелке последний оставшийся груздь.
В тот раз мы с братом уснули далеко за полночь. После увлекательных россказней Маруськи нас погнали в постель, но подружки еще долго то пели, то громко вспоминали связанные с Ванькой смешные истории, и заснуть мы, естественно, не могли. Помимо доносившихся снизу звуков мне мешало уснуть радостное возбуждение, вызванное словами Рина. Перед тем как нырнуть под одеяло, он бросил:
- Завтра будет кое-что интересное.
- Что? Что?!
Но уточнять он не стал.
Наутро я первым делом напомнила брату о его интригующем обещании.
- Потерпи. Вот баба-тетя заснет после обеда...
Время тянулось страшно медленно. Наконец, после сытной еды в виде сырников со сметаной, заслышав скрип пружинной кровати и почти сразу за тем негромкое похрапывание, мы с Рином выскользнули из дома. Пришлось надеть резиновые сапоги и плащи с капюшонами, поскольку дождь и не думал ослабевать.
- Мы куда?
Рин решительно шагал в направлении края деревни.
- ...Не в лес, я надеюсь?
- В лес тоже. Но не сейчас, - непонятно ответил он.
Мы дошли до избушки на самой окраине. Сразу за забором из прутьев начинался сосновый бор. Дверь в избу была подперта бревном, которое Рин отодвинул.
- Ты что?! Придет хозяин и подумает, что мы зашли воровать!
- Хозяин не придет. Входи, - он открыл дверь и пропустил меня в сени.
Избушка была гораздо меньше бабы-таниной: только сени и комната, половину которой занимала печь с пучками сушеных травок и грибов на ниточках. В углу висела старая икона, окруженная бумажными цветами.
- Откуда ты знаешь, что не придет? Он даже дверь не закрыл на замок. Вот-вот явится!
- С того света? - усмехнулся брат. - Хозяин умер три дня назад. Вчера хоронили.
- Ты что?! - Я не на шутку перепугалась. - Умер? Тогда зачем мы к нему пришли? Это Ванька, да?..
- Ванька, кто же еще. Не к нему, успокойся. И не воровать. Воровать тут, кроме горшков и старого ватника, нечего. - Он стянул плащ и присел на лавку. - Раздевайся и усаживайся.
Мне очень не хотелось усаживаться в доме недавно умершего, но ослушаться брата не посмела. Рин достал из кармана маленькую баночку с молоком, нашел на столе грязноватое блюдце и, наполнив его, опустил на пол рядом с печкой.
- Ты это для кошки? Хозяин умер, и некому ее накормить, бедную! - догадалась я.
- Для мышки. Тебе понравилось то, о чем рассказывала вчера подружка бабы-тети?
- Конечно. Еще бы!
- А хотела бы ты познакомиться с этим народцем?
- Как?
- Не как, а с кем. С домовым, к примеру. С лешим, с кикиморой. Как - это уже моя забота. Проще всего начать с домового, - он кивнул на угол за печкой. - Сейчас он прячется там. Приглядывается к нам, боится.
- Так это ему молоко! А если его там нету?
- А где ж ему еще быть? - пожал плечами Рин. - В доме бабы-тети домовой вряд ли живет. Там телевизор, радио, очень шумно. А главное - она не верит во все это. Она и в Бога-то не верит. А этот народец обитает только у тех, кто знает, что они есть, что они - не сказки.
- А откуда ты знаешь, что Ванька верил?
- Предполагаю. Но сейчас ты лучше помолчи.
Я закрыла рот и постаралась дышать как можно неслышней.
- Не бойся, - тихо сказал Рин, глядя в угол за печкой. Глаза его посветлели и заискрились. - Нас не надо бояться... Мы друзья...
Сначала ничего не происходило. Затем послышался шорох, и из-за печки за вылезло странное существо. Зверек-старичок: ростом не больше меня, сгорбленный, весь заросший шерстью, больше похожей на клочья свалявшейся пыли или паутины, чем на звериную шкуру. Он стрельнул в нас желтоватыми, слезящимися от старости глазами (вместо ресниц тоже была шерсть, темнее и длиннее остальной), поднял с пола блюдце и принялся пить молоко - не лакать, как собака или енот, а именно пить, держа блюдце за донышко лохматыми пальцами.
Допив все до капли, домовой скользнул обратно за печь.
- Ты куда? - разочарованно пискнула я. - Не уходи, поболтай с нами!..
- Боится, - объяснил Рин. - Можно попробовать его приручить, но это долго.
Мое следующее утро началось с того, что я выклянчила у бабы Тани разрешение выходить за пределы двора. Она долго упиралась, но вряд ли искренне: думаю, ей до зеленых чертиков надоела моя унылая физиономия и слезные просьбы развлечь.
- Только вместе с братом, и за околицу - ни-ни! - строго велела она. - И чтоб обедать приходила! И до сумерек - чтоб дома, как штык.
Это было счастье! Больше не требовалось ждать ее послеобеденного сна, не нужно было таиться. Я быстренько налила в баночку молока, в другую плеснула густой желтой сметаны, натянула плащ и была неприятно удивлена, когда Рин заявил, что не пойдет навещать домовушку. Ему, видите ли, это неинтересно.
- Так и быть, выйду с тобой из дома, чтоб баба-тетя думала, что мы вместе. Но в избушку пойдешь одна! У меня найдутся дела поважнее.
Вторым разочарованием была реакция Фили. Мне очень хотелось познакомить дожку со старенькой нечистью, подружить их, но Филя не только не слез с моего плеча, когда из-за печки выполз и припал к угощению тайный житель избушки, но затрясся и заполз за пазуху. Он покинул убежище лишь по дороге домой. Устроился под капюшоном, вцепился лапками с коготками в край уха и звонко зацокал. И в голоске чудился упрек.
Когда я поведала об этом Рину, он ничуть не удивился.
- Все правильно. Они очень разные, их не нужно сводить вместе. Сильно разные, понимаешь? Ну, как если бы один был из дерева, а другой из пластмассы.
- Из пластмассы мой Филя? - уточнила я, обидевшись за друга.
- Это я фигурально. Запомни: Филю больше таскать с собой не надо. Я запрещаю! Дома с ним играй, сколько хочешь, а за калитку не выноси.
- Почему-у?..
- Потому. Он очень нежный и чувствительный - психику ему поломаешь.
Домовушку я стала навещать каждое утро - благо козьего молока в доме хватало. Жаль только, приручался он медленно. На второй день, перед тем как скрыться в своей щели, выдал скрипучим голоском: 'Спасибо, Машенька!' Я сообщила, что зовут меня Ирой, но в следующий визит услышала ту же 'Машеньку'. Еще он пробурчал - так тихо, что еле разобрала, - что неплохо было бы к молоку добавить кашку или вареных яиц. Мои просьбы рассказать что-нибудь о себе, своем прошлом, своих сородичах - оставались без ответа. Возможно, у таких стареньких и ветхих плохо ворочается язык. Да и с памятью могли быть проблемы.
На третий день Рин встретил меня, когда я возвращалась от домовушки, и потащил в лес. Завел в ельник, такой густой, что слой иголок под нижними ветвями был сухим - дождинки на него не попадали. Усадил в это подобие шатра, а сам вышел на открытое место, откинул с головы капюшон и звонко позвал:
- Дяденька Леший, хозяин лесной, выйди-покажись!
И Леший показался. Он был такой огромный - ростом с ель, что я сжалась в своем укрытии, стараясь слиться с иголками и стать незаметной. А Рин ничуть не испугался. Говоря по правде, кроме величины, в Лешем не было ничего зловещего: ни длинных клыков и когтей, ни красных горящих глаз. Глаза были зеленые, круглые, без бровей и ресниц. Седая борода с прозеленью, напоминавшая древесный мох, спускалась до колен. Из нее выглядывали маленькие птички и пугливые мышки. На Лешем был старинный кафтан и кроссовки, надетые неправильно: левая на правую ступню и наоборот, отчего носы смешно смотрели в разные стороны. Лесной хозяин оглядел Рина с головы до ног, почесал бороду и хмыкнул насмешливо. И исчез в струях дождя.
- Он самый главный в лесу, - объяснил брат, протиснувшись в мое укрытие. - Потому и важничает.
- Такой огромный!..
- Ты плохо слушала Маруську. Он в лесу огромный, рядом с деревьями. А на открытом пространстве становится маленьким.
- И еще он злой!
- Злой? Нет, пожалуй. Хитрый, лживый, игривый. Самый злой... - Брат на две секунды задумался. - Наверное, Водяной.
Каждый день Рин знакомил меня с кем-то из нечисти. То, о чем рассказывала разудалая Маруська, становилось явью: видимой, слышимой, даже осязаемой (если нечисть разрешала себя потрогать). В иные дни знакомств было не одно, а два-три.
В камышах, растущих по берегам озера, в которое впадала Грязнуха, жили шишиги. Вид у них был не слишком милый: величиной с кошку и очень пузатые. Лапки же, наоборот, костлявые и скрюченные, похожие на конечности насекомых. Шишиги были невероятно прожорливы. В свои большие безгубые рты, напоминавшие края полиэтиленового пакета, они забрасывали все подряд: ягоды, грибы, камышиный пух, улиток, рыбок. Когда Рин ради шутки протянул им валявшийся на тропинке старый сандаль, проглотили и это. Шишиги смешно перекатывались по траве, прижав к телу ручки и ножки, превращаясь в мохнатые мячики. Еще они умели, нырнув в воду, пускать огромные переливчатые пузыри.
Крохотные лесавки, обитавшие в хижинах из прошлогодней листвы, суетливые, как мыши-полевки, постоянно пищали. Шерсть - как пух только что вылупившихся птенцов, глаза - маленькие и бирюзовые. Черные кожаные носики непрестанно двигались, как и пальцы, в которых они держали спицы из еловых иголок. Что именно они вязали, носки или шапочки, рассмотреть было невозможно - настолько мелкими были изделия.
В озере, как выяснилось, жили не только пузатые шишиги, но и Русалка. Она оказалась пугливой или терпеть не могла людей, и мы видели ее мельком: высунулась из камышей голова - то ли облепленная тиной, то ли заросшая зелеными, свисавшими, точно пакля, волосами. Мигнули глаза - две влажные изумрудины, усмехнулись бескровные губы. Плеск хвоста - и Русалка ушла под воду, к себе домой. Напрасно Рин, стоя на берегу, звал ее и убеждал не бояться - только промок больше прежнего.
Их было много - тех, о ком поведала разговорчивая Маруська, а Рин призвал к жизни. Луговички, кикиморы, болотницы, жердяи... Правда, разговаривать с нами на человеческом языке никто не пожелал. За исключением Ауки - младшего брата Лешего. Этот старичок сперва пытался заманить нас вглубь леса, выкрикивая звонко и жалобно, как заблудившийся ребенок: 'Ау! Ау!..' А когда Рин, разгадавший его хитрость, стал кричать в ответ: 'Ау, Аука! Выходи - не прячься, не бойся!' - вышел из кустов и подошел к нам, под развесистые ветви ясеня, где мы прятались от дождя.
Он был очень похож на Лешего, только нормального роста, и борода не до колен, а до пояса. В ее зарослях жила суетливая белка. Поначалу Аука доброжелательно поведал, что белка служит на побегушках, а также очищает от скорлупы орехи, помогая его старым зубам. А потом вдруг разгорячился и рассердился и принялся поносить 'неразумное и жадное людское племя':
- Вы, люди, идете на нашего брата войной! Леса вырубаете, реки мутите, болота осушаете!.. Куда ни взглянешь - все разорено, порублено, перерыто. Чтоб вам пусто было - человеческому народцу!..
Я не на шутку струхнула. А Рин остановил бурную речь одной фразой:
- Ты прав, старик, во всем прав.
Аука покосился на него разгоревшимися, как у кошки ночью, глазами, шумно фыркнул, топнул об землю ногой в неправильно одетом шлепанце и исчез.
Из своих увлекательных прогулок мы возвращались когда к обеду, а когда и к ужину, промокшие насквозь, несмотря на плащи и капюшоны. Баба Таня, ворча, но втайне радуясь нашим оживленным и веселым лицам, развешивала гирлянды носков и рубашек у заранее протопленной печки.
И однажды дождь кончился! Иссяк, выдохся, ушел. Проснувшись от солнечных лучей, ласкавших лицо, мы с Рином встретили новый день ликующим воплем.
Конечно, первым делом мы помчались на Грязнуху. К сожалению, Филю взять с собой брат не разрешил. Но все равно мы вволю побарахтались в мутно-зеленой воде. Я даже научилась плавать! Оказывается, главное в этом деле - ничего не бояться и не дергаться.
Набултыхавшись и обсушившись на солнышке, мы побрели вдоль берега. Рин остановился у круглой заводи, вода в которой была не зеленой, а черной. Желтые кувшинки и белые лилии своей красотой подчеркивали таящуюся под ними тьму и холод.
- Здесь живет Он...
- Водяной? - Я тут же вспомнила слова брата, что он самый злобный из всех. - Рин, пожалуйста, не зови его!..
- Не трясись. На берегу он нам ничего не сделает.
Рин пристально уставился в самую сердцевину омута. Губы зашевелились в беззвучном шепоте, в посветлевших глазах зарябили искристые волны.
- Рин-ин... Пожа-алуйста, мне страшно...
- Заткнись.
К моему великому облегчению, Водяной к нам не вышел. Лишь забурлила вода, и в ее толще смутно проявилось что-то лохматое и тянущееся - то ли волосы, то ли водоросли. Еще почудился тяжелый взгляд из-под нависших бровей (или водорослей). Все это продолжалось лишь несколько секунд, и снова гладь омута стала черной и непроницаемой.
- Это из-за тебя, - зло бросил брат. - Из-за тебя он не захотел показаться. Трусиха!..
- Рин, если бы он показался, я бы никогда больше не смогла купаться в Грязнухе! И без того теперь буду бояться залезать в воду...
- Не будешь. Больше ни разу в нее не залезешь.
- Почему?!
Брат не ответил. Он выглядел очень усталым. Он всегда уставал после своих чудес, я к этому привыкла, но в этот раз особенно. Рин раскинулся на траве навзничь и тяжело дышал, прикрыв веки. Не решаясь беспокоить расспросами, я тоже улеглась, наблюдая за облаками и покачивающимися над лицом травинками.
- Пошли!
Голос был бодрым, но каким-то ожесточенным.
Я послушно вскочила. Всю обратную дорогу мы молчали, и только когда показались первые избы, я осмелилась спросить:
- Мы ведь и завтра туда пойдем, правда? Я не буду бояться плавать: только к омуту подплывать не стану.
- Нет.
- Но почему?!
- Завтра приедут родители и заберут нас отсюда.
- Откуда ты знаешь?
Он промолчал.
- Ты не можешь этого знать, ты врешь! Врешь!.. Не буду с тобой разговаривать.
Брат лишь пожал плечами.
Всю оставшуюся часть пути я тихонько плакала, прощаясь с летом, с речкой, с чудесными существами. Что бы я там ни вопила, в глубине души знала: Рин прав. Он не может ошибиться.
Баба Таня, встретившая нас у калитки с грозно открытым ртом, готовая к громам и молниям по поводу пропущенного обеда, взглянув на мое зареванное лицо, осеклась.
- Родители телеграмму прислали. Завтра забирают назад.
Она устало махнула рукой и прошаркала тапочками в дом.
Еще горше стало вечером, когда брат велел отнести на чердак Филю. На все мои слезы и мольбы повторяя, что место дожки - здесь и в город его брать нельзя. Я упиралась, и меня потащили на чердак силком. Там неожиданно стало легче - когда все пушистики, вместе с Филей, окружили меня разноцветным облаком и тихонько зацокали, запели - без слов, но что-то грустное и красивое.
На следующий день приехал папа. Он переговорил с бабой Таней, вручил ей белый конвертик и велел нам укладывать вещи. Я собралась накануне, поэтому успела слетать к избушке на краю деревни. Задыхаясь от бега, извинилась перед домовушкой, что ничего не принесла ему в этот раз, и настоятельно велела перебираться в дом бабы Тани. Пусть она смотрит телевизор и не верит в него, ну и что? Зато она добрая, и кошке Дуне наливает столько молока, что Дуня вполне может поделиться.
