Созвездие ошибок

– Вода помнит. Камень помнит. Всё, что происходит у воды, остаётся в ней навсегда.

Он сел рядом. Не близко – между ними остался ладонный промежуток. Но впервые они смотрели на одно и то же.

– Ты видишь оленя слева? – спросил он. – Заметь, у него сломано левое переднее копыто. Кто-то специально добавил эту деталь. Может, тот самый охотник однажды подстрелил оленя с повреждённой ногой. И запечатлел свою победу.

Алина наклонилась. Да, копыто искажено – не мастерством резца, а намеренно. Она достала блокнот, но не для замеров. Написала: «Олень с повреждённой ногой. История, а не символ».

– Можно сфотографировать?

– Можно. Но сначала скажи спасибо камню.

Она усмехнулась – нервно, неуверенно. Но коснулась ладонью холодного камня.

– Спасибо.

Щёлкнул затвор. Фотография получилась размытой – рука дрожала. Но Алина не стала переснимать. Эта размытость была честнее любой чёткой картинки.

Обратный путь лежал через аал – небольшое селение у подножия горы. Дома из брёвен с резными наличниками, ограды из жердей, запах дыма и вяленой рыбы. У развилки дорог стоял старик в тёмной рубахе и шапке-ушанке, несмотря на тепло. Лицо изборождено морщинами, как кора векового дерева. В руках – посох с вырезанным оленем у набалдашника.

Айдар остановился. Склонил голову.

– Ата, – сказал он. – Это Алина. Из Москвы. Приехала учиться у земли.

Старик посмотрел на Алину. Его глаза были мутными, почти белыми – видимо, катаракта. Но взгляд ощущался физически, как прикосновение.

– Изен, – произнёс он.

Одно слово. Короткое. Но в нём было больше, чем в десятке фраз Айдара. Принятие. Признание. Добро пожаловать.

– Изен, – повторила Алина, вспомнив утреннее правило.

Старик кивнул. Потянулся к её руке, взял ладонь в свои шершавые ладони. Подержал мгновение. Отпустил.

– Земля примет тебя, если ты примешь её, – сказал он по-русски, с густым акцентом. – Не бери. Прими.

Он повернулся и пошёл прочь, опираясь на посох. Айдар смотрел ему вслед.

– Это Семён Семёнович. Старейшина нашего аала. Говорит по-русски с войны. Воевал под Сталинградом.

– Он сказал «прими»…

– Это главное правило здесь. Ты не можешь взять у земли. Только принять то, что она даёт сама.

В лагере их встретил голодный хор голосов. Студенты уже развели костёр и варили кашу. Катя помахала Алине:

– Эй, москвичка! Говорят, ты у нас теперь повар? Айдар сказал, что ты хочешь приготовить потхы.

Алина покраснела. Она действительно упомянула утром, что хочет попробовать хакасскую кухню. Но не думала, что это станет заданием.

– Потхы – это что? – спросила она у Айдара тихо.

– Сметана с мукой и маслом. Просто. Но вкусно.

На костре уже стоял казан с кипящей водой. Алина отыскала в общем ящике пачку сметаны, муку, кусок сливочного масла. Руки дрожали – она никогда не готовила на открытом огне. Высыпала муку в миску, добавила сметану. Замесила тесто. Слишком густое. Добавила воды. Слишком жидкое. Масло растопила отдельно – оно потемнело, начало гореть.

– Нужно медленнее, – сказал Айдар, наблюдая со стороны. – Сметану добавлять по ложке. Муку – тонкой струйкой.

Но было поздно. Тесто превратилось в сероватую массу с комками. Алина вылила его в кипяток. Потхы стали похожи на клейстер.

Студенты собрались вокруг казана. Кто-то фыркнул. Катя приподняла бровь:

– Ну, попробуем?

Алина зачерпнула половником. Первая ложка оказалась кислой, пресной и слишком густой одновременно. Она поморщилась. Студенты тоже. Но тут Катя фыркнула – коротко, не злобно. Потом рассмеялась. Смех подхватили другие. Скоро над костром стоял хохот.

– Это не потхы, это цемент! – крикнул парень с гитарой.

– Для археологов самое то – будем скреплять керамику!

Алина сначала обиделась. Но потом посмотрела на свою «кашу» – серую, безвкусную, с плавающими комками – и тоже расхохоталась. Смех вырвался из груди неудержимо, с искрами в глазах и слезами на щеках. Она смеялась над собой, над своей неуклюжестью, над тем, как серьёзно относилась к каждому шагу ещё утром.

Айдар стоял в стороне. Но когда Алина подняла на него глаза, он улыбнулся. Не широко – уголки губ чуть приподнялись. Но этого хватило.

– Завтра научу, – сказал он. – Настоящим потхы.

Вечером, когда костёр потух, а студенты разошлись по палаткам, Алина вышла на край лагеря. Села на бревно, глядя на степь. Луна поднялась над Коль-Тайгой, окрашивая траву в серебро. Ветер шелестел полынью. И впервые Алина услышала в этом шелесте не пустоту, а речь. Не музыку для фона, а голос.

Она вспомнила белую ленту под ногой. Слова старейшины: «Прими». Прикосновение Айдара к её ладони утром – осторожное, как к хрупкому артефакту.

Достала блокнот. Написала: «Чалан. Сарчын. Изен. Прими – не бери».

Зачеркнула всё. Написала одно слово: «Слушаю».

Закрыла блокнот. В небе над головой вспыхнула падающая звезда – короткая вспышка, мгновение света в бескрайней тьме. Алина не успела загадать желание. Но впервые за долгое время ей не нужно было желать. Ей было достаточно просто быть здесь – под этим небом, среди этих гор, с пылью степи под ногтями и запахом дыма в волосах.

Где-то в темноте хрустнула ветка. Алина обернулась. Айдар стоял в десяти шагах, держа в руках кружку.

– Молоко, – сказал он. – Тёплое.

Он поставил кружку рядом с ней на бревно. Не сел. Просто постоял мгновение, глядя на звёзды.

– Завтра покажу место, где предки встречали рассвет, – сказал он. – Там виден весь путь солнца от горизонта до зенита.

– Я приду.

– Приходи чистой. Не с лопатой. С собой.

Он ушёл. Алина взяла кружку. Молоко было тёплым, с привкусом травы и чего-то сладкого. Она сделала глоток и почувствовала, как что-то внутри смягчается. Не исчезает напряжение, не растворяется конфликт. Но появляется пространство между ними – место, где можно дышать.

Лента на сарчыне шелестела в темноте. Алина знала: это не ветер. Это кто-то говорит.

Интерлюдия 1. Ночь у костра

После неудачных потхы смех не стихал до заката. Студенты окрестили Алину «цементный повар» и устроили конкурс на самую ужасную шутку про археологов. Кто-то сказал: «Почему археологи плохие любовники? Потому что копают слишком глубоко и слишком долго». Все покатились со смеху. Алина смеялась громче всех – не из вежливости, а потому что впервые за три недели почувствовала: она не чужая.

Когда костёр потух до углей, Катя принесла бутылку самогона. Не магазинного – домашнего, с травами, от старейшины аала. Разлила по кружкам из жести.

– За ошибки, – сказала она, поднимая свою. – Без них мы бы до сих пор думали, что потхы – это каша.

Выпили. Самогон обжёг горло, но внутри разлилось тепло. Кто-то затянул гитару – мелодию без слов, степную, грустную и светлую одновременно.