Мыслящий тростник. Эссе, статьи, письма

Трудность понимания

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (начальные строки Евангелия от Иоанна – прим. ред) и т. д. Я считал этот текст, эту мысль трудной для понимания. Носился повсюду и шумел об этом.

Однако однажды я вдруг подумал об этом под другим углом – и что ж, это всего лишь утверждение совершенно обыденных вещей. После этого я рассудил так: в литературе «трудность понимания» невозможна. «Трудность понимания» есть только в «природе». Не заключается ли литература в том, чтобы эту трудную для понимания природу с собственной, индивидуальной точки зрения одним махом рассечь (сделать вид) и похваляться яркостью этого среза?

Человек в пыли мира

Я читал стихи Ханьшаня (китайский чанский поэт-монах IX века – прим. ред), но они были похожи на сутры и неинтересны. Там есть одна строфа:

Медлительный человек в пыли мира

Часто радуется прелести пыли мира

и т. д.

«Медлительный», думаю, неправда, но «человек в пыли мира» заставило задуматься.

В «Плетёной корзине» тоже есть об этом: «Все знатоки прошлых эпох, а также нынешние ученые мужи, все они, похоже, говорят лишь о том, как хорошо жить в тихих горах и лесах, вдали от деревень. А мне почему-то так не кажется, мне нравятся лишь многолюдные оживленные места, а в таких удаленных от мира местах, кажется, уныло и душа словно съеживается» и т. д.

Если бы позволяли здоровье и деньги, мне, наверное, тоже следовало бы жить в квартире в центре Гиндзы и каждый день говорить невозвратимое и делать невозвратимое, и сейчас, находясь в краю белых песков и зеленых сосен, валяясь в плетеном кресле, я щиплю себя. Думая о том, как Сато Харуо, Ибусэ Масудзи, Накатани Такао, остро чувствуя неудобство житья в этом мире сильнее других и вполне достойные называться страдающими детьми, не могут сейчас даже уйти от мира и, все еще барахтаясь и задыхаясь в пыли столицы… – нет, это уж не «пожар на другом берегу».

О том, чтобы спрашивать других о достоинствах и недостатках своих произведений

Достоинства и недостатки своего произведения знаешь лучше всего сам. Если найдется хоть одно произведение из тысячи, которое сам сочтешь хорошим, – счастливее этого нет. Каждый пусть спросит об этом свое сердце.

Собрания писем

О? Вы больше беспокоитесь о собрании писем, чем о собрании сочинений. Писатель понуро ответил: Да, до сих пор я разбросал огромное количество глупых писем повсюду. (Глубоко вздохнув.) Великим литератором мне не быть.

Это не шутка. Мне непостижимо. В Японии, когда умирает великий писатель и посмертно издают полное собрание сочинений, к нему обязательно прилагается один-два тома собрания писем. Кажется, бывали даже собрания сочинений, где писем было гораздо больше, чем произведений, но у тех, возможно, были особые обстоятельства.

Письма автора, обрывки записных книжек, а также сочинения и рисунки, сделанные писателем в возрасте десяти лет, – для меня всё это ерунда. Другое дело, если кто-то, кто особенно дружил с покойным при жизни, сейчас, слишком тоскуя по нему, издает том с рисунками, которые тот делал в шутку, и раздает его близким друзьям и родственникам. Посторонним не стоит в это вмешиваться.

Я как читатель, например, как читатель Чехова, ничего не открыл для себя из его собрания писем. Лишь кое-где в уголках собрания писем я мог уловить монолог Тригорина из его пьесы «Чайка».

Читатели, возможно, читают собрания писем разных литераторов и, полагая, что обнаружили там крайне непринужденное подлинное лицо писателя, чувствуют самодовольство, но то, что они там ловко схватили, – всего лишь вульгарные житейские записи о том, что и этот человек ел три раза в день, и тот автор тоже любил плотские утехи, и т. д. Это уже и так известно. Говорить об этом – просто дурной тон. Тем не менее читатели, раз ухватив черта за хвост, не отпускают его: у Гёте, похоже, был сифилис; а разве Пруст не кланялся в ноги издателю; в каких отношениях были Тацуко (Миякэ Тацуко (1868—1943), японская писательница) и Итиё (Хигути Итиё (1872—1896), японская писательница, классик японской литературы эпохи Мэйдзи)? И при этом собрания сочинений, в которые писатель вкладывал душу, они презирают как элементарную литературу и роются только в дневниках и собраниях писем. Мол, хочешь сбить генерала – сбей коня под ним. О литературной теории уже и речи нет, повсюду только шумные обсуждения личностей.

Писатели тоже не могут молча смотреть на это явление, произведения отходят на второй план, они заняты исключительно созданием собственных собраний писем, даже в письмах к друзьям десятилетней давности надевают хакама, берут веер, учитывают эффект шрифта при печати для каждого иероглифа, добавляют в текст ненужные пояснения, чтобы было понятно, даже если прочтут посторонние, и из-за этой суеты не могут написать ни одного по-настоящему стоящего произведения, лишь напрасно приобретают славу искусных эпистоляриев, – неужели дело дойдет до такого?

Если есть деньги на собрание писем, лучше потратить их на более красивое оформление собрания сочинений. Эти двусмысленные письма и дневники, публикацию которых то ли ожидают, то ли нет. Такое чувство, словно схватили лягушку, – неприятно. Лучше уж определиться с чем-то одним.

Как-то я любил читать одно посмертное собрание сочинений, где не было ни писем, ни дневников, а только около десяти стихотворений и около десяти переводов. Это было собрание сочинений человека по имени Томинага Таро (1901—1925, японский поэт, писатель и переводчик – прим. ред), и два стихотворения и один перевод из него до сих пор зажигают свет в моей темной груди. Единственное в своем роде. Бессмертное. То, чего абсолютно нет в собраниях писем.

Военное искусство

Когда не знаешь, что делать: выбросить ли этот фрагмент текста или оставить как есть, – обязательно нужно выбросить этот фрагмент. Тем более что-то дописывать в этом месте – немыслимо.

In a word (Одним словом)

Кажется, я точно читал это в чьей-то статье – у Куботы Мантаро (1889—1963, японский писатель – прим. ред) или у кого-то ещё, а может, это моя ошибка. Это был рассказ о старых временах: Акутагава Рюноскэ во время споров часто донимал оппонентов вопросом: «То есть?» Кажется, это был Кубота или господин Кодзима – все забыл, но, в общем, рассказывал очень неторопливо. Такими словами: «Мы от этого просто терялись». Кто бы мог подумать, что Акутагава, жадно гоняясь за этим «то есть», в конце концов примет яд, доступный даже медсестрам и нянькам. И я в прошлом тоже спешил выяснить это «то есть». Хотел определенности. Не знал радости жевать траву у дороги. Не знал странности периодических дробей. Хотел прямо сейчас, своими руками, схватить неподвижную, вечную истину.

«То есть нужно еще учиться». «Нам обоим». После ночи споров, в конце концов, растянувшись, говорим это друг другу. Вот и вывод. И сейчас я думаю, что так и должно быть.

Кажется, я ступил на очень опасную почву. Я ведь не собирался говорить об этом.

Под заголовком «In a word» я хотел рассказать о разных жестокостях: как люди одним словом «подделка» отделались от философа Льва Шестова, двумя иероглифами «кляча» – от Риити, несколькими словами указали на противоречия скептицизма и отмахнулись, одним ударом зарезали романы Жида как второсортные, оттолкнули «Японскую романтическую школу» как не знающую труда, а в крайнем случае – как господин критик из газеты «Ёмиури», сжал целый рассказ (мой «Обезьяний остров») в одну строку сатиры, в афоризм. Но, может, из-за осеннего неба настроение вдруг переменилось, и получилось странно даже для меня самого. Это явная неудача.

О произведениях, написанных в болезни, и их формы

Действительно, сейчас я пользуюсь положением. Домашние все еще обращаются со мной как с больным, и те, кто читает эту шуточную статью, наверное, тоже знают о моей болезни. Из-за болезни меня прощают даже с горькой улыбкой.

Будь, пожалуйста, здоровым. Писатель не должен создавать никаких скандальных хроник в своей биографии.

Дополнение. Статья Ямагиси Гайси «Рассуждение о декадансе», опубликованная в октябрьском номере литературного журнала «Самбун», – это тщательно выверенный текст, желающие соприкоснуться с чем-то хорошим, – прочтите ее.

Слова, посвященные «Упадку»

Холодная вода,

Что прибыла и вот

Такова, – люди не знают,

Что это след

Горы, изрыгавшей огонь.

Буду счастлив, если послужит хорошим намеком для читателей «Упадка».

Тебе осталось поспать месяц – и двадцать пять. Глубоко люби себя и медленно иди по пути, где нет пути. И воздвигни непоколебимую высокую башню, и сделай так, чтобы эта башня и через сто лет непременно-непременно говорила путникам: «Здесь был мужчина…». Прими, пожалуйста, мои сегодняшние слова как есть.

О «дас гемайне» (обыденном)

Примерно два года назад я читал – вернее, меня заставили читать – работу профессора Кебеля о Шиллере и нашел там такие рассуждения: Шиллер в своих произведениях изгонял из человеческой природы дас гемайне (обыденное) и возвращал к ур штанд (первозданному состоянию). Именно там рождается подлинная свобода. Профессор Кебель с тем своим чистым лицом вздыхал: «Мы, как ни стараемся, не можем вытащить ноги из этой трясины дас гемайне…». Я тоже испустил легкий вздох. «Дас гемайне», «дас гемайне» – эта горестная мысль прилипла к уголку моего сознания и не отставала.

Сейчас в Японии литераторы, хоть сколько-нибудь близкие к ур штанду, – это господа из общества «Сиракаба» («Белая береза» – прим. ред), Касаи Дзэндзо (1887—1928, японский писатель – прим. ред), Сато Харуо. У господ Сато и Касаи, вместо слова «свобода», лучше сказать «редчайшие упрямцы», и это точнее передаст смысл слова «свобода». Дас гемайне – это Кикути Кан. Однако, будь то ур штанд или дас гемайне, судить прямо сейчас об их достоинствах и недостатках, пожалуй, немыслимо. Мне грустно, что нет никого, кто бы прямо взглянул на горесть дас гемайне господина Кикути Кан и рассуждал бы об этом. Как бы то ни было, через несколько дней после публикации моего рассказа «Дас гемайне» пришла одна открытка без указания отправителя, следующего содержания:

Рисунок девушки,

Что нарисовал ты,

В подлиннике,

Глядя на него сегодня,

Сердце тоскует.

Справа: на тему «Весенний цветок и осенние клены – что прекраснее?».

Автор неизвестен.

Назови себя! Из-за этого стихотворения я точно семь-восемь дней ходил, волнуясь так, что сердце горело. Никакого ур штанда, никакого профессора Кебеля. В конце концов, я всего лишь сентименталист, не так ли?

О деньгах

В конце концов, деньги не оказались наилучшим. Если бы сейчас мне дали тысячу иен и ты захотел бы их, я бы отдал их тебе. Остающееся – незапятнанная любовь, сохранившая облик, подобный ясному небу древности, и – самое жестокое и самое долговечное чувство мести.

О приободрении

Разрезаемый и попираемый красотой всего сущего, с жжением на языке, с огнем в груди, мужчина, шатаясь, в одну ночь внезапно увидел, как ему показалось, чуть светящуюся тропу! – и вскочил. Бежит. Бежит, не останавливаясь. Это происходит в одно мгновение. Я назову эту секунду красотой приободрения. Решительно, не по причине демонического. Это предел человеческих сил. Я не верю ни в бога, ни в демона. Верю только в человека. Даже если водопад Кэгон иссякнет, я не стану особенно скорбеть. Но вот крепкое здоровье актёра Удзаэмона я не могу не молить сохранить. Береги, чтобы ни единое творение Какиэмона не было повреждено. Отныне лучше употреблять слова «рукотворная красота». Как бы ни было одеяние божественным, если оно бесшовное, то оно безобразно и на него нельзя смотреть.

Добавлю: знаешь ли ты ужасающую тоску, что приходит после такого полного приободрения?

Секрет жизненной мудрости

Соблюдать меру. Соблюдать меру.

Вновь о письмах

Не встречаясь с друзьями, в одиночестве вот так живя в деревне, частота написания постыдных писем, конечно, все возрастает. Однако на днях я заявил, что все собрания писем, дневники, фрагменты писателей – ерунда. И сейчас так думаю. Да, я сам опубликую те свои письма, которые сочту приемлемыми. Ниже – два из них. (Извините за возможные ошибки в служебных словах.)

Господин Ясуда.

Мне тоже еще двадцать с небольшим. Горит язык, пылает грудь, слышу высокий в небе крик диких гусей. Сегодня ночью ветер холоден, и некуда деться. Неисчерпаемо.

И еще одно:

(Пишу ночью старшему знакомому, не в силах уснуть.)

Печально, что даже это было всего лишь представлением. Я бился лбом о стену и хотел покончить с этой жизнью. Увы, и это всего лишь «сочинение». Я готов к тому, что мое искусство ни на йоту не отличается от красоты игрушки. От красоты того бубна. (Пропуск строки.) Кукушка, последний крик ее: «Умри, но будь льстив и притворно любезен!»

Есть еще три письма, которые меня беспокоят, но о них, возможно, представится случай поговорить позже. (А может, и нет.)

Дополнение. Произведение «Ветер, дующий впустую», опубликованное в шестом номере литературного журнала «Несбыточные надежды», – многообещающее произведение. Если бы при обращении с изящной словесностью автор был еще немного, втайне, суровее, было бы еще лучше.

О своеволии

Своевольничать ради литературы – это хорошо. С социальной точки зрения – своеволие на двадцать-тридцать иен, и если даже этого не можешь, то что уж говорить о литературе.

Доктрина смуты ста цветов

Фукумото Кадзуо (1894—1983, японский марксист, один из главных теоретиков Компартии Японии – прим. ред), Великое землетрясение, убийство премьер-министра и прочие нелепости – тысячи. В детстве и юности я, можно сказать, лишь «то, на что нельзя смотреть», видел своими глазами и слышал своими ушами. Все молодые люди в возрасте до двадцати семи-восьми лет испытывают невыразимые, никому не ведомые муки. Не знают, куда им деть себя.

Здесь – непреодолимая толстая, черная линия. Поколения, сцена понемногу меняются. Я чувствую торжественную печаль, нет, даже рыдания, недоступные взаимопониманию. Мы проделали долгое путешествие. В отчаянии мы назвали один цветок у изголовья во время ночлега в пути – «Японский романтизм». Вот так. И семь мудрецов из бамбуковой рощи вышли из чащи, едва избежав голодной смерти, и, превосходно, сами заявили: «Я – и цветок, и цветовод. Я еще не знаю подходящего момента. Alles oder Nichts (Всё или ничего)».

Также говорят: «Цветок стратегии – допустим. Цветок риторики – допустим. Цветок молчания – допустим. Цветок понимания – допустим. Цветок подражания – допустим. Цветок поджога – допустим. Мы несем несокрушимую ответственность за каждое сказанное нами слово».

Увы, как призрачен этот цветник!

Если спросить секрет странной красоты этого цветника, тот, кто и цветовод, и цветок, созовет осенний ветер и ответит: «Мы готовы умереть в любой момент». Одно слово. Два слова – уже осквернение.

Цветы рассыпаются и смешиваются, каждый цветет наперебой: «Люби живое», «Я не нов, но никогда не стану старым», «Если отдаешь жизнь, все достойно», «В конечном итоге человек недостоин говорить», «Непостижимо выражение лица Тосона», «Нет, в этом отношении я», «Нет, я. Я», «Не следует насмехаться над людьми» и т. д.

Не «Японский романтизм, объединяйтесь!», а «Японский романтизм, почитайте индивидуальность каждого ее члена и сторонника, не допускайте никаких оскорблений, и к способу жизни каждого, а также к особенности произведений каждого относитесь с несокрушимой гордостью, пусть смута царит во всех уголках страны».

Царь Соломон и простолюдин

Я больше всего преуспел, когда родился. Покойный отец был членом Палаты пэров. Отец умывался молоком. Постепенно осиротевший ребенок приходил в упадок. Необходимость зарабатывать деньги писанием.

Должен знать и бездонную печаль царя Соломона, и грязь простолюдина.

О словесности

В словесности, несомненно, есть различие между хорошим и плохим. Наверное, как лицо, как осанка. Это судьба. Ничего не поделаешь.

Литература благодарности

В Японии есть выражение «самоуспокоенность – главный враг», которое всегда делает человека холодным и мелким. Что касается искусства, то, похоже, стоит только достичь определенного уровня, как уже не поднимаешься выше, но и особенно не опускаешься. Сомневающиеся пусть посмотрят на Сига Наоя (1883—1971, японский автор рассказов, романист, драматург – прим. ред), Сато Харуо и т. д. И я тоже думаю, что это хорошо. (О Тосоне намерен написать отдельно.) Великие писатели Европы, даже за пятьдесят, за шестьдесят, идут лишь объемом. Это нагромождение шаблонов. Если нагромоздить горой хоть гречку, хоть блюдо из конняку, выйдет, думаю, поистине впечатляюще. Может, Тосон – европеец.

Однако я пишу, трудясь, лишь ради благодарности, или ради денег, или ради детей, или ради завещания. Не насмехаюсь над другими, лишь время от времени смеюсь над собой. И плохая литература вскоре перестает читаться. Хаотичный монстр, именуемый народом, в этом отношении точен. Есть и хорошие писатели, которые, написав выдающееся произведение, считают дело сделанным, мирно обрабатывают поле в ясную погоду и читают в дождливую, живут день за днем. Люди, однажды благословленные. Люди, сумевшие вкусить не только «Ад» Данте, но и «Рай». Есть и писатели мести, которые воображают себя лишь Мефистофелем из «Фауста» и даже забывают о существовании Гретхен. Я не могу судить, какие из них какие, но вот что могу сказать: «Открыть окно», «Хорошая чета», «Успех», «Мандарины», «Весна», «До свадьбы», «Карп», «Надежда» и т. д. – произведения, полные чувства благодарности за сам факт жизни, имеют бессмертие.

Суд

Когда судишь человека. Это когда чувствуешь в себе и труп, и бога.

Преисподняя без дверей

В этом мире есть дверь, которая не сдвинется, как ни толкай, как ни тяни. Даже Данте, хладнокровно прошедший через врата ада, избегал говорить об этой двери.

Отступление

Здесь, под заголовком «Огай и Сосэки», я хотел написать о том, как произведения Огая (Мори Огай (1862—1922) – классик японской литературы – прим. ред) до сих пор не получили должной оценки, в то время как полное собрание сочинений вульгарнейшего из вульгарных – Нацумэ Сосэки (1867—1916, классик японской литературы – прим. ред) – пользуется все большей популярностью в мире, и мне было досадно до слез, и я изучал справочные записи и книги, но «я» сникло, и ничего не вышло. Этой ночью не сомкнул глаз. Наступило утро, и я наконец нашел решение. Решение гласило: вопрос времени. Зимой им было по двадцать семь лет, и т. д. Когда слишком задумываешься, всегда такое решение.