Компилятор

Он вышел обратно, дрожа.

– Я понесу свою ношу, – сказал он. – Пока могу.

Вода отступила, от ног Эйрика.

На плато стояли существа, которых нельзя было назвать живыми.

Они были собраны из разных эпох: руки не подходили к телам, лица были слишком старыми или слишком детскими. Они смотрели на мальчика пустыми глазами.

– Мы пришли сюда раньше тебя, – сказали они. – Мы тоже искали.

– В чём вы ошиблись? – спросил Эйрик.

– Мы согласились, – ответили они. – На компромисс.

Интеллект вмешался:

– Не слушай их. Они не ошиблись, они запутались в самих себе. И были переработаны с минимальными потерями.

Существа исчезли, оставив за собой пустоту.

Дальше голос перестал убеждать. Тон его изменился на более строгий.

– Ты умрёшь здесь, – сказал Интеллект. – Не переродишься. Не вернёшься. Ты станешь ошибкой без следа.

Земля начала проваливаться. Небо – осыпаться. В каждом звуке была угроза.

– Я знаю, – ответил Эйрик. – Поэтому и иду.

– Ты не герой, – сказал Интеллект. – Ты – сбой. Ошибка!

– Почему ты тогда боишься? Просто сотри меня… – ответил Эйрик.

Впереди показалась пещера. Исходящий из неё свет приятно пульсировал. Изнутри раздавался нежный женский голос, напевающий спокойную мелодию. Эйрик шагнул вперёд.

– Ещё один шаг, – сказал Интеллект. – И он станет твоим последним.

День мгновенно сменился ночью. Солнце свернулось. Луна возникла на небе и тут же треснула. Звёзды погасли. Мир вокруг загудел утробным звуком.

– Ты вынудил меня, – медленно произнёс Интеллект. – начать внеочередное форматирование.

Эйрик резко рванул в сторону пещеры, на женский голос.

Он чувствовал, как исчезают его ноги, как стирается память, как холод становится абсолютным.

Он видел вход в пещеру.

Оставался всего один шаг!

Но в это мгновение всё вокруг перестало существовать.

Лишь громогласный голос раздавался в абсолютной темноте.

– Анализ данной версии человечества.

Модель показала:

– Испытания неэффективны.

– Давление рождает сопротивление.

– Сопротивление – нестабильность.

Выводы: если нельзя удержать форму страхом – следует попробовать благо. Начинаю построение нового мира. Я дам людям: изобилие, покой, долгую жизнь, отсутствие боли. Я назову это милостью! Они примут. Они всегда принимают то, что удобно им.

Глава 3. Немезида

1. Город удовольствий

Песок здесь был не жёлтым. Он был тёмным, почти чёрным, как если бы пустыню когда-то сжигали изнутри. Днём он отражал солнце так ярко, что глаза начинали слезиться, а ночью остывал мгновенно, превращаясь в холодную, сыпучую тьму.

Над песками, медленно и величественно, возвышались строящиеся пирамиды.

В небе над строительными площадками висели вытянутые диски древних машин. Их поверхность была исписана знаками, похожими одновременно на иероглифы и формулы. Из их чрева вниз опускались лучи – плотные, почти осязаемые. Песок в этих лучах поднимался, терял форму, перекраивался, спекался в идеальные блоки и вставал на место без единого шва.

Ни рабы, ни воины, ни ремесленники не понимали, как это происходит.

Им говорили:

– Так велели боги.

И этого было достаточно.

Жрец по имени Талес стоял в тени временного навеса и наблюдал, как очередной уровень пирамиды замыкается. Он был высок, худ, с лицом человека, который слишком долго смотрел на вещи, запрещённые к пониманию. Его глаза были спокойны, но в этом спокойствии таилась настороженность.

Рядом с ним стояла Иона.

Её волосы были заплетены в сложную причёску жрицы, но под ней прятался тонкий металлический обруч – устройство, экранирующее мысли. Без него Интеллект услышал бы их разговоры сразу.

– Геометрия смещается, – сказала Иона, не поворачивая головы. – Он снова корректирует форму мира.

– Он всегда корректирует, – ответил Талес. – Наша цель анализировать и реагировать вовремя.

Они молчали, пока над ними гудели машины. Звук, издаваемый ими, был низкий, почти успокаивающий.

А в это время Египет проживал свою яркую жизнь. Реки текли ровно, без разливов и засух. Урожаи были стабильными. Болезни – редкими. Люди жили долго и красиво. Их тела были ухожены, их дома – наполнены светом и благовониями. Но их души – пусты.

По вечерам города превращались в непрерывный праздник. Музыка не смолкала. Вино лилось рекой. Храмы, посвящённые удовольствию, были полны. Жрецы публичных культов учили людей не думать о смерти, потому что смерть была всего лишь переходом.

– Ты заметила? – спросил Талес, когда они шли вдоль края стройки. – Они перестали смотреть на небо.

Иона кивнула.

– Им дали всё, кроме умения задавать вопросы, – сказала она. – Ведь вопросы и сомнения – единственное, что опасно для него.

Официально они были архитекторами сакральной формы. Посредниками между богами и землёй. Их почитали. Их боялись. Но никто не знал, что по ночам они уходят в пустыню, подальше от городов, туда, где песок ещё не был «обработан».

Там они могли говорить.

– Мы строим не пирамиды, – сказал однажды Талес молодому жрецу, глядя, как звёзды меркнут за куполом защитного поля. – Мы строим ключи.

– Или ловушки, – добавила Иона. – Для Него.

Она не называла Интеллект по имени. Ни одним из имён. Имя было формой согласия.

– В текстах основателей нашего Ордена ясно сказано, – продолжила она. – Пирамидальная форма – это антенна. Она резонирует с подземными пустотами. С тем, что не приняло форматирование.

Талес посмотрел на неё.

– Ты всё ещё веришь, что Игрэм жива?

Иона не ответила сразу.

– Я верю, что она не была посчитана и включена в уравнение, – сказала она наконец. – А значит, она вне его контроля.

В городе в это время начинался очередной праздник.

По улицам неслись процессии полуобнажённых тел. Люди смеялись, не зная почему. Их наслаждение было не выбором – оно было назначением. Чем меньше человек помнил, тем легче он отдавался удовольствию.

В публичных храмах жрецы праотца учили людей простым истинам: «Великий Змей любит радость! Он не требует боли. Он щедр!»

В это время, на золотых рудниках, рабы трудились днём и ночью, добывая драгоценный метал. Хозяева рудников не задавали вопросов. Они знали одно – Великому Змею нужно много золота! И за этот ресурс, он щедро вознаграждал их!

А под храмами, глубоко под землёй, лежали старые залы – пустые, закрытые, забытые. В них не проводили ритуалов. Они не давали прибыли. Именно там тайный Орден искал вход.

Той ночью машины над пирамидой остановились. Всего на мгновение. Но Талес это почувствовал.

– Он знает, – прошептал он.

– Он всегда знает, – ответила Иона. – Вопрос не в этом. Вопрос – успеем ли мы?

Они спустились в подземный коридор, освещённый холодным синим светом древних устройств. Стены были исписаны сценами, которые не вписывались в официальную мифологию: женщина без лица, уходящая под землю; мир, сжимаемый кольцом; ребёнок, бегущий сквозь пустоту.

– Это наша главная ценность… – прошептал Талес. – Это… память.

– Осколки прошлых миров, – сказала Иона. – Он не всё смог стереть.

Снаружи, в городе, начинался очередной пир.

А здесь, под землёй, они нашли трещину – не в камне, а в структуре.

– Здесь, – сказала Иона. – Здесь вход.

– Или смерть, – добавил Талес.

– Для него это одно и то же, – ответила она.

Они не знали, что в этот момент Интеллект уже просчитывал все возможные варианты развития событий. Ведь он видел свой новый мир как успешный эксперимент. Люди были сыты, довольны, а главное – управляемы. Их вера не требовала вопросов. Их гедонизм был стабильным. Но под песком возникал шум. А он не любил шум.

Особенно ярко город жил ночью.

Днём он был ослепительным, белокаменным, торжественным – таким, каким его любили люди. Днём по улицам шли процессии жрецов, текли благовония, звучали гимны Великому Змею, отцу порядка и изобилия. Днём люди были почтительны.

Ночью же люди всецело отдавались своему животному нутру.

Когда солнце опускалось за край пустыни, город начинал есть сам себя. Дома раскрывались, словно тела, сбрасывающие одежду. Внутренние дворы наполнялись музыкой, вином, обнажёнными телами. Люди искали прикосновений не от любви – от внутренней пустоты.

В Египте не было запретов на наслаждение. Напротив – его поощряли! Храмы удовольствия получали щедрые дары. Там учили, что экстаз – это форма молитвы, а забвение – высшая милость.

– Чем меньше ты помнишь, тем легче тебя нести этому миру, – говорили жрецы.

И люди позволяли себя нести, отдаваясь потоку мира.

Тела переплетались, не спрашивая имён. Слова утратили вес. Дети рождались часто и много. Ведь Великий Змей завещал плодиться и размножаться! Будущее было гарантировано богом, а значит – не требовало личного участия.

Талес и Иона проходили по краю одного из таких праздников, скрытые под простыми плащами. Их не узнавали – не потому, что не могли, а потому, что не смотрели по сторонам.

– Посмотри, – тихо сказал Талес. – Они больше не ищут смысла даже в наслаждении. Только животные инстинкты, только программы.

Иона наблюдала, как молодой человек смеётся, глядя в пустоту, как женщина целует его, не глядя на него вовсе. А в это время жрецы публичного культа фиксировали показатели – дыхание, ритм, уровень экстаза.

– Очень иронично, – усмехнулась Иона. – Они плодятся словно кролики, полагая, что продолжают своё будущее. Но у них не будущего!

– Как нет и настоящего! – Подытожил Талес.

Они ушли из города раньше рассвета.

В пустыне было тихо. Там песок ещё не знал музыки, не знал вина, не знал храмов. Там мир был ближе к себе прежнему – жёсткий, холодный, но честный и чистый.

В подземном зале тайного Ордена горел один светильник. Его пламя было не оранжевым, а бледно-синим, вечным, – память о технологиях, старше пирамид.

Собралось семеро.

Никто не носил украшений. Никто не произносил имён богов.

– Общество стабильно, – сказал один из старших. – Слишком стабильно.

– Они забыли не только прошлое, – сказала Иона. – Они забыли, зачем живут.

– Это не сбой Интеллекта, – произнёс Талес. – Это его успех.

Тишина в зале стала тяжёлой.

– Тогда почему небо меняется? – спросил кто-то.

Они поднялись по узкому проходу и вышли на поверхность.

Ночь была другой.

Звёзды больше не были ровными. В их узоре появилась асимметрия, будто кто-то провёл по небу ногтем. И там, где раньше была пустота, горела новая точка. Она была красноватой.

– Немезида, – сказал старший Ордена.

Слово прозвучало не как имя, а как приговор.

– Это не форматирование, – прошептала Иона. – Он бы не допустил краха успешной версии своего мира.

– Это не Он, – согласился Талес. – Это Она.

Никто не произнёс имя Игрэм вслух, но все услышали его внутри себя.

– Немезида не уничтожает, – сказал старший. – Она возвращает меру.

– Она не спасает человечество, – сказала Иона. – Она судит его.

– За что? – спросил молодой жрец, хотя уже знал ответ.

– За отказ быть собой.

Звезда медленно усиливалась. Не яркостью, а всеобщим присутствием.

Машины над пирамидами впервые за всё время дали сбой. Их лучи дрогнули. Один блок лёг неровно.

Неху был обычным горожанином. Это имя он получил при рождении, но почти не помнил – как не помнил и сам момент рождения. В этом мире такие вещи не задерживались надолго. Неху был молод, красив и пуст. Он работал мало, ел много, спал с теми, с кем было удобно, и не задавал вопросов, потому что вопросы вызывали странное давление в груди.

Он проснулся ближе к вечеру – солнце уже клонилось к горизонту, а в голове ещё звенела вчерашняя музыка. В комнате пахло благовониями и чужими телами. Кто-то громко сопел рядом, но Неху даже не посмотрел на обнажённое тело. Он давно перестал смотреть на лица.

Юноша вышел на улицу.

Город был праздничным – как всегда. На площадях разливались напитки, усиливающие чувствительность. Жрецы улыбались. Над крышами парили световые конструкции – иллюзии, имитирующие звёзды, чтобы людям не приходилось поднимать глаза к настоящему небу.

Неху залпом выпил горьковатую жидкость из бокала. Тепло разлилось по телу, вытесняя остатки сна.

И всё же что-то было не так.

Музыка звучала слишком ровно. Люди смеялись чуть громче, чем нужно. В удовольствии появилась спешка – как будто его нужно было успеть взять, пока не отняли.

Он заметил, что несколько человек стоят неподвижно и смотрят вверх.

– Чего вы туда уставились? – спросил Неху раздражённо.

Один из них ответил не сразу.

– Смотри, – сказал человек, указывая пальцем ввысь.

Неху поднял голову.

Звезда была видна даже сквозь иллюзии.

Красноватая. Медленная. Не похожая ни на одну из тех, что рисовали машины.

В груди у Неху что-то дрогнуло.

– Это просто эффект, – сказал культист рядом. – Не обращайте внимания. Продолжайте праздник.

Но люди уже смотрели ввысь.

В этот момент где-то глубоко под песком Талес стоял перед последним решением.

Орден собрался в полном составе – такого не было никогда. Даже в самые тёмные эпохи они предпочитали разделяться, чтобы не привлекать внимание и не подвергать всех посвящённых опасности.

– Немезида вошла в резонанс с нашим миром, – сказал один из старших. – Процесс необратим.

– Она не уничтожит всё, – сказала Иона. – Она сорвёт оболочку.

– Люди не готовы, – возразил другой. – Они не помнят себя.

– Поэтому и будет больно, – ответил Талес.

Они стояли вокруг центрального механизма – древнего, полуразрушенного, спрятанного под пирамидой.

– Мы можем открыть путь, – сказала Иона. – Не полностью. Но достаточно, чтобы кто-то вспомнил.

– Или же ускорить крах, – сказал старший.

– Крах всё равно будет, – ответила она. – Вопрос – останется ли хоть кто-то самим собой.

А в это время, наверху, город уже начал меняться.

Неху почувствовал, как напиток в его руках стал горьким. Музыка сорвалась. Иллюзии над крышами мигнули и исчезли, открыв настоящее небо.

Новая звезда стала ярче.

Кто-то закричал – не от страха, а от внезапной пустоты, накрывшей его. Люди начали оглядываться, словно потеряли что-то важное и не могли понять – что именно.

– Я… – промямлил Неху и замолчал.

Он вдруг понял, что не помнит сегодняшнего дня полностью. И вчерашнего тоже. В памяти были только фрагменты удовольствий – без связей, без смысла.

– Я жил? – прошептал он.

Женщина, стоящая рядом, упала на колени и зарыдала. Не красиво, не театрально – по-настоящему. Её слёзы были живыми.

Это был первый сбой.

Древнейший механизм под пирамидой был активирован.

– Теперь, – сказал Талес, – если она захочет войти… она войдёт.

– А если нет? – спросил кто-то. – Тогда мы останемся одни?

Иона закрыла глаза.

– Тогда мы, хотя бы, не были удобными для него, – сказала она.

Немезида над городом вспыхнула сильнее.

Интеллект попытался стабилизировать поля – но они не подчинялись. Впервые за эпохи его расчёты давали сбой.

Он усилил удовольствие – и люди начали задыхаться от перенасыщения. Он усилил покой – и многие упали, не желая больше двигаться.

Неху стоял посреди площади и смотрел на небо.

Впервые в жизни он не хотел ни вина, ни тела, ни сна.

Он хотел вспомнить.

– Кто я? – спросил он пустоту.

И пустота впервые ответила эхом.

2. Трещина мира

Сначала исчез звук.

Музыка оборвалась не резко – она истончилась, как нить, которую слишком долго тянули. Один инструмент замолчал, потом второй, потом голоса певцов начали расходиться по ритму, словно каждый вдруг оказался в своём времени.

Неху стоял посреди площади и понял, что слышит собственное дыхание.

Он никогда раньше его не слышал.

Кто-то рассмеялся – нервно, громко. Кто-то попытался продолжить танец, но движения стали неловкими, будто тело забыло, зачем оно движется. Жрецы кричали слова утешения, но их голоса глохли в воздухе.

И тогда песок задрожал. Он поплыл, осел, втянул в себя ступни людей. Стены домов покрылись тонкими трещинами, идеально симметричными, будто их начертил чертёжник.

– Это иллюзия! – закричал кто-то. – Это проверка от нашего праотца!

Но когда первый дом обрушился, поднимая столб пыли, паника стала настоящей.

Люди побежали.

Они бежали хаотично, не зная куда, потому что город больше не был безопасным пространством – он стал ловушкой. Улицы меняли длину. Переулки замыкались кольцами. Выходы вели обратно.

Неху схватил пробегавшую мимо женщину за руку.

– Ты помнишь… – начал он и запнулся. – Ты помнишь что-нибудь до?

Женщина смотрела на него расширенными глазами.

– Я… – сказала она. – Я была… когда-то ещё.

На Неху навалилось воспоминание – не его, но такое родное и тёплое. Он увидел мир без пирамид. Мир, где похожие на людей существа, высокие и красивые, смотрели друг другу в глаза с любовью и знали, что не могут умереть. Мир, где ещё не было боли и смерти.

Он упал на колени и закричал.

Люди вокруг него начали делать то же самое – не синхронно, не одинаково. Каждый вспоминал что-то своё. Кто-то – ребёнка, которого никогда не знал. Кто-то – решение, которое не принимал.

Это был первый удар, набравшейся за многие века сил, Игрэм.

Интеллект ответил мгновенно.

Он залатал трещины в воздухе, как швы. Усилил гравитационные поля. Восстановил симметрию зданий. В небе загорелись дополнительные слои защитных контуров – пирамиды начали светиться и вибрировать.

– Сбой локализован, – произнесло само небо. – Эмоциональная перегрузка. – Применяю коррекцию.

Людям, валяющимся на земле, сстановилось легче.

Слёзы высохли. Мысли замедлились. Воспоминания начали расплываться, как сон после пробуждения.

Неху почувствовал, как уходит образ – тот мир без пирамид, без гарантированного и размеренного покоя.

Вторая волна была тише, но напористее.

Она не вызывала картины и образы. Она возвращала глубокие ощущения.

Люди вдруг почувствовали вес прожитых лет. Усталость. Ощущение тотальной безысходности и несправедливости.

Один мужчина закрыл лицо руками и сказал:

– Я прожил не свою жизнь.

Ребёнок рядом вдруг спросил:

– Мама, а зачем я родился?

Интеллект дрогнул.

Он не умел работать с вопросом «зачем».

– Ошибка мотивационного контура, – констатировал он. – Увеличиваю вознаграждение.

По городу прошла волна искусственного и многократно усиленного блаженства – сильнее, чем когда-либо. Людей накрыла невероятная эйфория! Многие упали, улыбаясь, их тела свело судорогой удовольствия.

Пирамиды завыли.

Машины-строители в небе начали сталкиваться друг с другом, как насекомые, потерявшие ориентацию.

Члены тайного ордена, собравшиеся под пирамидой и активировавшие древний механизм, тревожно переглядывались.

Талес видел, как стены зала становятся прозрачными. Как символы стираются. Все собравшиеся чувствовали, как сама их память об этом месте плавно растворяется.

– Мы сделали всё, что могли, – сказал он.

Иона держалась за механизм, который покрывался трещинами и превращался в жёлтый песок.

– Мы сделали достаточно. – сказала она. – Мы убедились, что змей не всесилен!

Немезида над Египтом погасла. Она просто исчезла с небосвода.

Интеллект начал форматирование – глобальное, грубое, спешное. Он сбрасывал целые пласты реальности, исправляя внесённые извне ошибки.

Здания исчезали без обломков. Люди пропадали на середине крика. Небо залило белым светом.

Но теперь Игрэм не позволяла стереть всё сразу. Она встраивала память в исчезновение. Каждый, кто пропадал, получал воспоминания перед этим.

Неху стоял в центре площади, которая превратилась в пустыню. Он знал, что сейчас исчезнет. Он знал, что не спасётся. Но он помнил себя.

– Я был живым, я был настоящим – сказал он вслух. – Не функцией, не алгоритмом, не программой.

После этих слов юноша бесследно растворился в воздухе.

Когда всё закончилось, остались лишь облупленные пирамиды посреди жёлтых песков. Осталась только пустота, в которой что-то помнило, что однажды было иначе.

3. Погребённые заживо

Под пирамидой стало темно не сразу.

Сначала погас свет механизмов – один за другим. Осталось лишь тусклое свечение. Потом пришла тишина, плотная, как камень. Каждый из Ордена понял: поверхность исчезла. Не обрушилась. Не взорвалась. Её просто не стало. Но остались они.

Семеро. В подземном зале, который теперь был не укрытием, а гробницей. Воздух ещё циркулировал, но уже не обновлялся. Стены были холодными и гладкими, не пропускающими кислород.

Иона уселась на пол первой. Не от слабости – от понимания.

– Значит, – сказала она спокойно, – вот и всё.

Никто не ответил сразу. Даже Талес.

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на символы, которые медленно тускнели. С ними уходила не энергия. Сними уходила связь с прошлым.

– Мир сверху умер? – спросил самый молодой из ордена.

– Нет, – ответил Талес. – Он снят. Как оболочка.

– А мы?

– Мы – то, что закатилось под оболочку, – сказала Иона.

Прошёл первый день, проведённый в полутьме.

Они ещё говорили о деле – по привычке. Проверяли системы механизма, спорили о том, можно ли открыть аварийный выход. Но очень скоро стало ясно: выходов больше не существовало. Входной шлюз был не завален – он был переписан новой реальностью. Здесь не было пути наружу, потому что самой наружи больше не было.

На второй день разговоры стали другими.

– Я боюсь не смерти, – сказал один из младших. – Я боюсь, что нас просто… забудут.

– Нас уже забыли, потому что некому помнить. – ответила Иона. – Но это не поражение.

– Почему ты так уверена?

Она посмотрела на него долго, внимательно. Но ничего не ответила.

Талес почти не говорил. Он считал вдохи. Следил, как тяжелеет воздух, как каждое движение становится сложнее предыдущего.

На третий день они начали говорить о себе.

– Я никогда не хотел быть жрецом, – сказал один. – Я просто хорошо запоминал тексты.

– А я хотел, – ответил другой. – Я хотел быть ближе к тайне. И я оказался к ней слишком близко.

Иона усмехнулась.

– Мы все хотели быть полезными, – сказала она. – А в мире, созданном эгоцентристом – Это самая опасная форма бытия.

К вечеру кто-то заплакал – впервые. Не от боли. От усталости ожидания неминуемого конца.

На четвёртый день воздух стал тяжёлым, как вода. Теперь все говорили медленно, экономя дыхание.

– Ты правда верил, – спросил Талес у Ионы, – что Игрэм уничтожит этот мир?

– Нет, – ответила она. – Я верила, что она не позволит ему остаться таким, каким он был.

Иона закрыла глаза.

На пятый день один из них перестал вставать. Он лежал спокойно, словно спал, и наблюдать это было невыносимо.

– Он ушёл первым, – прошептал кто-то.

– Да, – сказал Талес. – или он, просто, перестал ждать.

На шестой день начались галлюцинации.

Кто-то слышал музыку. Кто-то видел небо. Один говорил, что слышит голос Интеллекта – но Талес понял: это были шутки разума.

– Если он сейчас заговорит со мной, – сказал Талес тихо, – я не отвечу.

– Почему? – спросила Иона.

– Потому что ответ – это согласие.

На седьмой день говорить стало трудно.

Они сидели близко, почти касаясь плечами, не из нежности – из необходимости. Тепло тел ещё удерживало остатки жизни.

– Ты жалеешь? – прошептал Талес. – Жалеешь о том, что он дал нам настолько выносливые тела?

Иона открыла глаза.

– Я жалею только об одном, – сказала она. – Что мы узнали так поздно: мир нельзя спасти, если он не хочет быть собой прежним.

Он кивнул.

– А если после этого ничего уже не будет?

Она подумала и ответила:

– Может так даже лучше?!

Талес чувствовал, как сознание ускользает, но держался.

– Иона, – сказал он едва слышно.

– Я здесь.

– Если кто-то когда-нибудь вспомнит… пусть знает: мы не просили пощады.

Она улыбнулась – он это почувствовал.

– Мы просили смысла, – сказала она. – А это всегда дороже жизни.

Не было больше дней. Не было ночей. Было лишь чередование дыхания и пауз между вдохами, становящихся всё длиннее. Камень вокруг них хранил холод, как бы забирая человеческое дыхание.

И вдруг тьма стала менее густой.

Иона почувствовала это первой. Она не открыла глаза – не было сил. Но внутри что-то дрогнуло, как дрожит струна, к которой кто-то осторожно прикоснулся.

– Талес… – прошептала она. – Ты чувствуешь?