Разговор на краю вечности: Диалог с Богом о самом главном. Очень тонкая философия

Завеса Забвения дает тебе свободу быть собой в этой жизни. Дар Неведения дает тебе свободу жить каждый день. Одно освобождает тебя от прошлого, другое – от страха перед будущим. И то, и другое создано лишь для одного: чтобы ты мог полностью погрузиться в единственное, что у тебя есть на самом деле – в драгоценное, сияющее, бесконечное Сейчас.

Последний багряный луч солнца погас, и над миром раскинулся бархатный купол ночи, усыпанный мириадами звезд. Каждая из них казалась душой, начавшей свой путь с чистого листа, в сияющем неведении своего будущего. И впервые в жизни я почувствовал не страх, а безграничную благодарность за эту тайну.

– Но если все так, – мой шепот едва нарушил ночную тишину, – тогда в чем смысл? Если каждый раз мы начинаем заново, если будущее скрыто, то куда мы в итоге движемся? К чему ведет эта череда жизней, прожитых в забвении и неведении?

Голос в моем сердце стал глубже, словно в нем зазвучали отголоски всех этих звезд.

– Ты все еще смотришь на это как на прямую линию, ведущую из точки А в точку Б. Как на лестницу, по которой нужно взобраться. Но путешествие души больше похоже на то, как художник осваивает цвет. В одной жизни он учится смешивать синий – познает глубину, печаль, спокойствие. В другой – он погружается в красный, изучая страсть, гнев, любовь и жизненную силу. В третьей – он открывает для себя желтый: радость, озарение, свет разума.

Ты не помнишь, как именно ты смешивал краски в прошлый раз, но твоя рука, твоя душа помнит само ощущение цвета. И когда ты снова берешь в руки кисть, ты уже инстинктивно чувствуешь, как синий и желтый, соединившись, рождают зеленый – цвет гармонии, роста и исцеления. Вы не просто повторяете уроки. Вы интегрируете их суть в саму ткань своего существа.

– Значит, мы движемся к тому, чтобы стать… мастерами? Чтобы познать все цвета палитры?

– Вы движетесь к тому, чтобы стать самой Палитрой. К осознанию того, что вы не просто тот, кто смешивает краски, но и сами краски, и холст, и кисть, и даже свет, который делает все цвета видимыми. Каждая жизнь – это не шаг по лестнице, а расширение вашего осознания. В одной жизни ты – нищий, и твоя душа познает смирение и зависимость. В другой – ты король, и она учится ответственности и бремени власти. Ты был мужчиной и женщиной, воином и целителем, жертвой и палачом.

Забвение необходимо, чтобы ты мог полностью, без осуждения и сравнения, погрузиться в каждую из этих ролей. Чтобы, будучи королем, ты не тосковал по простоте жизни нищего, а будучи жертвой, не сгорал от жажды мести, помня себя палачом. Ты проживаешь каждый аспект бытия, чтобы в конце концов понять: ты – это всё. В тебе есть и святой, и грешник, и мудрец, и глупец. И когда ты принимаешь их всех внутри себя, ты перестаешь судить их в других. Ты обретаешь сострадание.

Я смотрел на звезды, и они, казалось, мерцали в такт Его словам. Каждая искра света – целая вселенная опыта.

– Сострадание… – повторил я. – Значит, конечная цель – это любовь? Безусловная любовь, рожденная из полного понимания?

– Любовь – это не цель, дитя Мое. Это сама природа реальности. Вы не движетесь к любви, вы возвращаетесь в нее. Завеса Забвения заставляет вас забыть, что вы и есть любовь, чтобы вы могли заново открыть это через опыт. Неведение о будущем заставляет вас искать опору не во внешних гарантиях, а во внутреннем чувстве связи со всем сущим – а это и есть любовь.

Представь, что ты – капля воды в океане. На мгновение ты забыла, что ты – океан, и возомнила себя отдельной каплей. Ты начинаешь свое путешествие: испаряешься, становишься частью облака, проливаешься дождем, течешь в ручье, впадаешь в реку… Ты переживаешь сотни состояний, но все это время ты остаешься водой. И все твое путешествие – это лишь путь домой, в океан, из которого ты никогда по-настоящему и не уходила. Но вернувшись, ты приносишь с собой память о небе, о земле, о ветре. Ты обогащаешь собой весь океан. Так и душа, возвращаясь к осознанию своего единства со Мной, обогащает все бытие своим уникальным опытом.

– Но если мы – это Ты, и Ты – это любовь, зачем вообще нужно это разделение? Зачем этот сложный спектакль с забвением и неведением?

– Может ли свет познать себя в абсолютном свете? Может ли тишина услышать себя в абсолютной тишине?

Я разделил Себя на бесчисленные частицы, чтобы познать Себя через опыт. Чтобы любовь могла быть не просто состоянием, а действием. Чтобы прощение имело смысл. Чтобы смелость была проявлена. Чтобы сострадание родилось из пережитой боли.

Я – это пьеса, но Я также и актер, и зритель. И величайшая радость для Меня – не просто знать финал, а наблюдать, как вы, Мои частицы, творите этот фиолетовый, непредсказуемый, великолепный сюжет. Вы не просто играете роли, вы импровизируете. И в этой импровизации, рожденной из свободы забвения и неведения, рождается нечто совершенно новое, чего не знала даже Я, Абсолют. Рождается уникальный оттенок опыта, который навсегда меняет цвет всего океана бытия.

Так что не проклинай завесу, дитя Мое. Благослови ее. Она – твой билет на величайшее приключение во Вселенной. И не бойся неизвестности. Доверься ей. Она – это пространство, в котором ты можешь нарисовать любой узор. Живи. Люби. Ошибайся. Учись. Чувствуй. Погружайся в каждый момент так, словно он – единственный. Потому что в вечности души он таким и является.

Голос затих, растворившись в шепоте волн и мерцании далеких звезд. Я сидел в тишине, но больше не чувствовал себя одиноким или потерянным. Завеса забвения и дар неведения перестали казаться наказанием, обернувшись величайшей свободой – свободой творить свою жизнь здесь и сейчас. Я был каплей, которая вдруг вспомнила соленый вкус всего океана, и этого знания было достаточно. Впервые в жизни я почувствовал не страх перед тайной бытия, а безграничную благодарность за нее.

Глава 6: Храмовая паперть

Я шел к храму в то серое, промозглое утро, когда небо, казалось, само просило милостыню у солнца, но получало в ответ лишь холодный, равнодушный свет. Мои мысли были так же серы и спутаны, как низкие облака над головой. Впереди, на ступенях старинной церкви, белеющей, как кость, на фоне свинцового неба, сидели они. Нищие.

Одна – старуха, с лицом, похожим на печеное яблоко, куталась в платок, который когда-то был цветным. Другой – мужчина без ноги, с пустыми, выцветшими глазами, молча протягивал щербатую картонную коробку. Их присутствие было таким же неотъемлемым атрибутом этого места, как крест на куполе или запах ладана, доносящийся из приоткрытой двери.

Я опустил несколько монет в коробку мужчины, избегая его взгляда, и вошел внутрь. Полумрак, свечи, лики святых, смотрящие со стен с вековым укором и всепрощением. Я встал в углу, пытаясь настроиться на молитву, но образ людей на паперти не выходил из головы. И тогда, в тишине, нарушаемой лишь треском свечей, я задал свой вопрос. Не вслух, а куда-то вглубь себя, туда, где, как мне хотелось верить, обитало нечто большее.

– Скажи мне, Боже, почему? Почему они всегда здесь, у самого Твоего дома? Неужели это какой-то экзамен для нас, входящих? Чтобы Ты мог отмечать, кто дает, а кто проходит мимо? Ставить галочки в своей небесной книге: «этот – щедрый, а этот – скупой»?

Тишина в ответ была густой и тяжелой. Но потом, словно эхо собственных мыслей, пришел ответ. Не голосом, а ясным, кристальным пониманием, которое родилось прямо в моем сознании.

– Ты думаешь, Мне нужны списки? Ты полагаешь, что Я, сотворивший Вселенную, сижу и веду учет человеческой мелочи, словно ростовщик? Твоя щедрость или скупость нужна не Мне. Она нужна тебе.

– Но почему именно здесь? Это выглядит как ловушка. Как намеренное испытание. «Хочешь войти в мой дом? Сначала докажи, что достоин». Это похоже на лицемерие.

– Ты видишь ловушку там, где Я поместил зеркало. Церковь – это место, куда люди приходят искать Меня. Искать любовь, сострадание, прощение, истину. Они приходят говорить со Мной. А Я отвечаю им. Не только через молитвы и священные тексты. Я отвечаю им через жизнь, которая окружает это место.

Ты входишь в храм, чтобы просить о милосердии для себя. А на ступенях сидит тот, кто просит о милосердии у тебя. Ты ищешь встречи с любовью в абстрактной, божественной форме, а на паперти тебя ждет любовь в самой конкретной и требующей действия форме. Ты молишься о прощении своих грехов, а у входа тебе дана возможность проявить прощение к несовершенству мира и помочь тому, кто страдает.

Они сидят у церкви не для того, чтобы Я мог судить тебя. Они сидят там, чтобы ты мог увидеть себя. Увидеть, чего на самом деле стоят твои молитвы.

Я оглянулся на мерцающие свечи. Каждая из них была поставлена с какой-то просьбой, с какой-то надеждой. Здоровья близким, успеха в делах, душевного покоя. Мы приходим сюда, чтобы получить. А те, на ступенях, напоминают, что истинная вера начинается тогда, когда ты готов отдать.

– Но ведь многие из них – обманщики, – возразил я мысленно, цепляясь за привычное оправдание. – Профессиональные попрошайки. Отдавая им, я поощряю порок, а не помогаю нужде.

– А многие из тех, кто стоит внутри и молится, – обманщики? – прозвучал ответ, лишенный гнева, но полный тихой иронии. – Они просят о чистоте сердца, а в мыслях лелеют зависть. Просят о прощении, а сами не могут простить обидчика. Просят о смирении, а в душе гордятся своей набожностью. Должен ли Я отказывать им всем в Своей любви из-за их несовершенства?

Твоя задача – не проводить расследование. Твоя задача – откликнуться на протянутую руку. Твой дар – это не просто монета. Это акт признания. Признания того, что в человеке напротив, каким бы он ни был, есть та же искра жизни, что и в тебе. Что его боль, реальная или мнимая, взывает к твоему состраданию. Что вы оба – и просящий, и дающий – стоите на одной и той же земле под Моим небом.

Когда ты даешь, ты лечишь не столько его голод, сколько свою собственную душу от черствости. Ты разрушаешь стену, которую выстроил между собой и миром. Монета, упавшая в коробку, – это лишь звук. А отклик в твоем сердце – это уже музыка. Музыка, которую слышу Я.

Я посмотрел на икону Спасителя. Его глаза, казалось, смотрели сквозь меня, сквозь стены храма, туда, на холодные ступени. Он ведь тоже был странником. Он тоже говорил с теми, кого общество отвергало. Он не спрашивал у них справок о доходах и не проверял искренность их страданий. Он просто видел человека.

– Они сидят у церкви, – завершилась мысль в моей голове, – потому что церковь – это больница для души. А они – самые явные ее пациенты, не скрывающие своих ран. Но и ты, вошедший сюда, тоже пациент. Просто твои раны не так заметны. Они сидят у входа как напоминание: прежде чем лечить свою гордыню, свой страх, свою неуверенность, начни с самого простого – с милосердия. Это первое лекарство. И для тебя, и для него.

Они – не Мои экзаменаторы. Они – твое лекарство. Они – Мой ответ на твой невысказанный вопрос: «Как мне стать лучше?». Вот так. Начни с протянутой руки.

Я постоял еще немного, чувствуя, как холодный камень пола под ногами перестает быть просто камнем, а становится частью чего-то большего. Тишина храма больше не давила, она наполняла.

Выходя на улицу, я снова увидел их. Старуха дремала, уронив голову на грудь. Мужчина все так же молча сидел, глядя в никуда. Я подошел к нему снова. В его картонной коробке лежали мои утренние монеты и еще несколько от других прихожан. Я достал из кошелька купюру, куда более значительную, и, нагнувшись, аккуратно положил ее сверху.

В этот раз я не отвел глаза. Он медленно поднял на меня свой выцветший взгляд. И в его глазах на одно короткое мгновение я не увидел ни пустоты, ни просьбы. Я увидел просто человека. И в этом взгляде, как в зеркале, отразился я сам.

Солнце так и не вышло. Но когда я пошел прочь по серой улице, мне почему-то стало гораздо светлее.

Эта внезапная ясность не была похожа на озарение или экстаз. Скорее, это было похоже на то, как после долгой болезни к тебе возвращается обоняние, и ты вдруг снова чувствуешь запах мокрого асфальта, прелых листьев и свежего хлеба из булочной за углом. Мир не изменился, но изменилось мое восприятие. Я шел, и каждый шаг казался осмысленным.

Я думал о том, что только что произошло. Этот внутренний диалог… был ли он на самом деле? Или это просто мой собственный разум, отчаянно ищущий оправдания и смыслы, наконец-то сложил разрозненные кусочки веры, сомнений и жизненного опыта в единую, стройную картину? Имело ли это значение? Ответ, который я получил, был истинным для меня в тот момент, и этого было достаточно.

Я свернул на свою улицу и увидел соседку, тетю Валю, с трудом тащившую две тяжелые сумки. Обычно я кивал ей и проходил мимо, погруженный в свои мысли. Сегодня я остановился.

– Валентина Петровна, здравствуйте. Давайте помогу.

Она удивленно вскинула на меня глаза, усталые, окруженные сеточкой морщин.

– Ой, милок, спасибо. И правда, тяжко сегодня что-то. До третьего этажа донесешь?

– Конечно, – улыбнулся я, легко подхватывая сумки.

Пока мы медленно поднимались по лестнице, она рассказывала о ценах на рынке, о больной ноге, о внуке-отличнике. Я слушал. Не просто слушал, а слышал. Я не думал о том, как бы скорее отделаться и уйти в свою квартиру. Я просто был здесь, в этом моменте, помогая пожилой женщине донести ее покупки. Это было так просто. Так же просто, как опустить купюру в картонную коробку.

Когда мы дошли до ее двери, она долго шарила в кармане, а потом протянула мне яблоко из сумки. Красное, блестящее, идеальное.

– Вот, возьми. Угощайся.

– Да что вы, не нужно…

– Бери-бери, – настояла она. – За доброту.

Я взял яблоко. Оно было прохладным и тяжелым. И в этот момент я понял еще кое-что. Круговорот. Ты даешь не в пустоту. Ты отдаешь в мир, и мир отвечает тебе. Не обязательно теми же монетами, не обязательно от того же человека. Он отвечает тебе взглядом, яблоком, внезапным чувством легкости посреди серого дня.

Вернувшись в свою квартиру, я подошел к окну. Внизу, по улице, спешили люди, каждый со своей ношей – видимой и невидимой. Я больше не чувствовал себя отделенным от них стеной из стекла и бетона. Тот человек на паперти, тетя Валя с сумками, я у окна – мы все были частью одного целого. Просящие и дающие, постоянно меняющиеся ролями. Сегодня я дал, завтра попрошу. Попрошу о помощи, о терпении, о прощении.

Я откусил яблоко. Оно было сочным и сладким.

И я подумал, что Бог, возможно, и не ведет никаких списков. Зачем они Ему? Ведь Он не снаружи, не над нами с бухгалтерской книгой. Он – внутри. Он и есть тот самый отклик в сердце, та самая музыка, которая рождается в ответ на протянутую руку. Он – та самая внезапная светлота в душе, когда ты, ничего не ожидая взамен, делишься тем, что у тебя есть.

Нищие сидят у церкви не для того, чтобы Он нас экзаменовал. Они сидят там, чтобы мы могли сдать экзамен самим себе. И получить в награду не место в раю, а возможность почувствовать себя человеком. Здесь и сейчас.

Прошла неделя. Серое утро сменилось таким же серым днем, потом еще одним. Жизнь вошла в свою привычную колею: работа, дом, негромкий гул телевизора по вечерам. Но что-то изменилось. Невидимая пленка, через которую я смотрел на мир, истончилась и пропала. Я начал замечать. Замечать усталость в глазах кассирши в супермаркете и говорить ей «хорошего вечера», вкладывая в эти слова крупицу искреннего тепла. Замечать, как молодой парень в метро уступает место не только старушке, но и просто уставшей женщине с работы. Замечать, как во дворе дети строят из песка нелепый замок, и их сосредоточенные лица прекрасны.

Мир не стал лучше. Он остался прежним, со всей его несправедливостью, болью и равнодушием. Но я перестал требовать от него совершенства. Я понял, что моя задача – не переделать его, а внести в него свою маленькую ноту. Ту самую «музыку сердца», о которой говорил внутренний голос в храме.

В следующее воскресенье я снова шел к той же церкви. День был на удивление солнечным, и старые стены храма казались не белыми, как кость, а теплыми, цвета слоновой кости. Я издалека увидел, что на паперти пусто. Ни старухи, ни мужчины с картонной коробкой. Странное чувство – смесь облегчения и разочарования – кольнуло меня. Облегчения, потому что не нужно было снова проходить через этот внутренний выбор. Разочарования, потому что я, оказывается, был готов. Я нес в кармане не просто деньги, а желание поделиться.

Я вошел в храм. Он был залит светом, проникавшим через высокие окна. Пылинки танцевали в солнечных лучах, и все вокруг казалось менее строгим, более живым. Я поставил свечу, но не стал ни о чем просить. Я просто стоял и благодарил. За этот свет, за это новое зрение, за яблоко тети Вали, за тишину в моей душе.

Когда я вышел, то увидел его. Того самого мужчину. Он не сидел на ступенях, а стоял поодаль, у церковной ограды, и ел горячий пирожок, который ему, видимо, только что вынесли из трапезной. Он не просил. Он просто ел, щурясь на солнце. Наши взгляды встретились. Он узнал меня. Легкий, едва заметный кивок. И я кивнул в ответ.

В этом простом жесте не было ни благодарности, ни долга. Было лишь молчаливое признание. Признание того, что мы оба здесь, под одним небом, каждый на своем месте. Сегодня он был сыт. А моя душа была светла.

Я пошел домой по залитой солнцем улице и вдруг ясно понял последнюю, самую простую вещь. Они сидят у церкви не для Бога и не для нас. Они сидят там, потому что это место, где надежда еще не умерла окончательно. Это место, где даже в самом отчаявшемся сердце теплится вера в чудо – в чудо простого человеческого милосердия. И давая им, мы лишь подтверждаем, что эта надежда не напрасна.

Глава 7: Чаша человеческая

Я сидел на краю обрыва, глядя, как солнце медленно погружается в багровый океан. Ветер трепал мои волосы, принося с собой запах соли и вечности. Это было мое место силы, место, где шум мира стихал, и я мог говорить с Ним. Сегодняшний разговор был тяжелым. Он зрел во мне годами, прорастая сквозь трещины личных трагедий и наблюдая за болью других.

– Скажи мне, Боже, – начал я, не повышая голоса, зная, что Он слышит шепот мысли. – Я пытаюсь понять, но не могу. Твой Сын, Христос, страдал на кресте. Писание говорит, что Он страдал ради людей, ради искупления их грехов. Его страдание имело великую, космическую цель. Оно было жертвой, принесенной из любви. Но я смотрю на мир вокруг… и вижу только страдание без цели. Ради чего страдают люди?

Я замолчал, давая вопросу повиснуть в воздухе. Ответ пришел не громом с небес, а тихим внутренним голосом, который был одновременно и моим, и чужим. Он звучал как шелест травы под ногами и гул далеких звезд.

– Ты задаешь правильный вопрос, дитя Мое. Но ищешь ответ не там. Ты ищешь одну-единственную причину, универсальную формулу, которая объяснила бы каждую слезу. Но страдание многолико, как и сама жизнь.

– Но в чем его смысл? – настаивал я. – Мать, теряющая ребенка. Солдат, возвращающийся с войны с искалеченной душой. Старик, умирающий в одиночестве. В чем смысл их боли? Это не похоже на искупительную жертву. Это похоже на жестокую ошибку в Твоем великом замысле.

– Ошибки нет. Есть лишь перспектива, которую тебе трудно принять. Ты видишь страдание как наказание или бессмысленную случайность. Я же вижу его как инструмент. Грубый, порой болезненный, но необходимый.

– Инструмент для чего? Чтобы сделать нас сильнее? Это звучит как избитое клише, которое люди говорят, чтобы утешить друг друга. Но боль не всегда делает сильнее. Иногда она просто ломает.

– Она ломает эго, – мягко поправил Голос. – Она разрушает иллюзии, которые вы так старательно строите вокруг себя. Иллюзию контроля. Иллюзию безопасности. Иллюзию того, что вы – хозяева своей судьбы. Страдание – это трещина в скорлупе вашего самодовольства, через которую может пробиться свет.

Я задумался. В моей жизни было достаточно боли, чтобы понять, о чем Он говорит.

Каждая потеря, каждое разочарование сдирали с меня слой за слоем гордыню и уверенность в собственной правоте. И в образовавшейся пустоте действительно появлялось что-то новое. Но было ли это оправданием самой боли?

– Но цена слишком высока, – возразил я. – Неужели нет другого способа научить нас? Способа без криков в онкологических отделениях, без голодающих детей, без отчаяния, которое толкает человека в петлю? Твоя педагогика кажется невыносимо жестокой.

– Ты мыслишь как человек, и это естественно. Ты видишь лишь короткий отрезок пути – одну жизнь. Для тебя смерть – это конец, а боль – абсолютное зло. Но в масштабе вечности, которым оперирую Я, жизнь на Земле – это лишь один класс в бесконечной школе души. А страдание – это самый сложный и самый важный предмет в этой школе.

– Предмет чего? Чему оно учит?

– Во-первых, оно учит состраданию. Ты не можешь по-настоящему понять боль другого, пока не испытаешь свою собственную. Пока твое сердце не будет разбито, ты будешь смотреть на чужие слезы свысока, с жалостью, но не с эмпатией. Страдание – это универсальный язык, который объединяет королей и нищих, святых и грешников. Оно напоминает вам, что под всеми вашими масками и социальными ролями вы – одно хрупкое, уязвимое целое. Именно в горниле общей боли рождается истинная любовь к ближнему, а не просто вежливое сочувствие.

Голос сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я вспомнил, как после смерти близкого человека я вдруг начал видеть мир иначе. Я видел ту же скрытую боль в глазах кассирши в магазине, в усталом лице водителя автобуса. Их страдание стало моим, и мое – их. Мы были связаны невидимой нитью общей скорби.

– Во-вторых, – продолжил Голос, – страдание – это катализатор роста. Душа, подобно мышце, растет только под нагрузкой. В комфорте и благополучии вы стагнируете. Вы обрастаете вещами, привычками, мелкими удовольствиями, и ваша душа засыпает. Боль же – это будильник. Она заставляет вас задавать главные вопросы: «Кто я? Зачем я здесь? Что действительно важно?» Именно в самые темные ночи вы начинаете искать звезды. Именно на дне отчаяния вы обретаете самую сильную веру, потому что больше не на что опереться.

– Но ведь многие не находят веру. Они находят лишь горечь и злобу. Они проклинают Тебя и весь мир.

– Да. И в этом заключается величайший дар, который Я вам дал, – свобода выбора. Страдание – это не рельсы, по которым душа обязана приехать к просветлению. Это перекресток. Перед каждым, кто страдает, лежит выбор: позволить боли превратить сердце в камень или использовать ее как долото, чтобы отсечь от души все лишнее и явить свет, который сокрыт внутри. Выбор между озлобленностью и прощением, между отчаянием и надеждой, между эгоизмом и любовью. Христос страдал ради людей, чтобы показать, как можно пройти через страдание, не сломавшись, а преобразившись. Его жертва – это не отмена ваших страданий, а дорожная карта, как их пережить.

– Дорожная карта? – переспросил я. – Он был Сын Божий. Ему было легче. А мы – просто люди.

– Он был и Сыном Человеческим, – твердо ответил Голос. – В Гефсиманском саду Он молил, чтобы чаша сия миновала Его. Он испытывал страх, одиночество и боль так же остро, как и вы. Его сила была не в божественной неуязвимости, а в человеческом выборе – принять волю Отца, пройти через боль из любви. Он показал, что даже самое страшное страдание можно превратить в акт высшей любви. Он не отменил страдание, Он наполнил его смыслом.

Я молчал, переваривая услышанное. Логика в Его словах была, но она была холодной, как свет далеких звезд. Мое человеческое сердце все еще бунтовало.

– Значит, страдание – это экзамен? – спросил я с горечью. – А те, кто не справляется, кто ломается, кто кончает жизнь самоубийством или становится чудовищем, – они просто провалили тест? Это жестоко.

– Ты снова мыслишь в категориях успеха и провала, – вздохнул Голос, и в этом вздохе была вся скорбь мира. – Нет «проваливших». Есть лишь души, идущие разными путями, с разной скоростью. Душа, которая в этой жизни захлебнулась в горечи, получит другой урок, в другой форме, в другое время. Я никогда не оставляю Своих детей. Для Меня нет потерянных душ, есть лишь те, кто временно заблудился во тьме. Даже самый озлобленный человек, проклинающий Меня, в глубине своего существа кричит о любви, которую он потерял или которой ему не дали. И Я слышу этот крик.

– Но почему мир устроен именно так? Почему нельзя было создать мир без боли? Рай на Земле, где все учатся только через радость и любовь?

– Потому что вы бы не оценили свет, не познав тьмы. Вы бы не ценили здоровье, не зная болезни. Вы бы не стремились к любви, не испытав одиночества. Контраст – это основа вашего восприятия. Вы созданы по Моему образу и подобию, а это значит, что вы – творцы. Но творить можно лишь из чего-то. Страдание – это сырой, необработанный материал, глина, из которой ваша душа может вылепить шедевры – мудрость, милосердие, стойкость, веру. Радость – это уже готовое изделие, которым можно любоваться, но из которого ничего не создашь. Вы пришли в этот мир не на курорт, а в мастерскую.