Где падают звезды

Мы отправляемся в путь. Еще добрый час по мягкой тропе, по лесу, затем по большим лугам, и мы будем на перевале, наконец-то на вершине.

Когда в горах погибали мои друзья, я не мог отделаться от мысли: чувствовали ли они, проснувшись утром, что умрут? Шептал ли им это ветер в деревьях, чуяла ли земля их конец? Ярче ли они ощущали счастье в тот день? Или страх?

Всезнающие говорят, что нет, мы ничего не предвидим. Они правы. И это к лучшему.

Иначе мы бы не жили.

Д+1

Этой ночью ты не умерла. Мне бы позвонили. Ты умрешь в другой раз.

Я установил телефон на максимальную громкость, прижал его к подушке. Чтобы быть еще увереннее, я не сомкнул глаз.

Говорят ли «завтра», если не спал всю ночь? Да. Ибо луна и солнце отмеряют время для всех существ на Земле. Танцуют ли они, мечтают или плачут. И нужно уходить, и нужно убегать; необходимо, чтобы сегодняшний день стал вчерашним. Желать, чтобы время шло, не всегда значит его оскорблять. Но молиться, чтобы оно длилось.

Большую часть ночи я смотрел настольный теннис на компьютере. Это были Европейские игры. Я о них не слышал, должно быть, кто-то, кто хотел меня отвлечь, придумал их вчера. Шведы выиграли парный разряд, они казались довольными, а я плакал. Если я закрывал экран, тревога нарастала, и ничто не могло ее унять. Я боялся, что взорвусь, и мне нужно было это повторяющееся зрелище, в котором, казалось бы, ничто из реальной жизни не поставлено на карту. Безусловно, я пробовал читать, но я воспринимаю чтение слишком близко к сердцу. А когда становилось совсем невмоготу, я выходил гулять на больничную парковку, среди других напуганных людей, живущих ночью.

Жан-Мишель звонил трижды. Около полуночи, в три утра и в шесть. Накануне вечером я сам ему позвонил и сообщил. Без тени сомнения. Не решаться предупредить друга – это кокетство, когда собираешься переезжать или когда страдаешь от любви. Но когда к тебе подкрадывается смерть, делаешь это не раздумывая, первым делом. Он сразу снял трубку и радостно произнес: «Привет, дружище», он как раз завязывал галстук, на заднем фоне звучали ликующие возгласы со свадьбы в Испании. Он выпалил: «Черт возьми, не может быть», но тут же поправился, ведь это была правда. Я настойчиво попросил его в полной мере насладиться этой праздничной ночью и потанцевать за нас. Я уверен, что он так и сделал, вокруг него смеялись живые люди, у них были свои радости и горести, и ими нельзя было пренебрегать. Если присоединишься к печальной процессии, чем это поможет? Он и Дельфина думали о нас, и этого было достаточно, быть любимым может быть достаточно. Каждые три часа он проверял, что я в порядке. И ты тоже.

Мне позвонил и Винсент, мой брат. Он ведет себя так, как я и ожидал. Пятьдесят три года, строя его волокно за волокном, создают любящее сердце, которое не высыхает за одну ночь. Больницу он знает, это его работа. Из Клермон-Феррана его коллегам-нейрохирургам Марте и Виорелю удалось связаться с коллегами из Больцано, как и в какое время, я не знаю. Марта итальянка, она перевела твои первые результаты и передала их Винсенту, который в общих чертах объяснил мне, он слишком хорошо знает, что на первом этапе всякие подробности сбивают с толку, пугают и ничего не дают. То, что его коллега родом из Италии, хотя и малодоступна, я воспринял как знак, за который стоит ухватиться.

Вчера срочно нужно было дренировать твой мозг, под твердой мозговой оболочкой собралась кровь. Эта утечка крови произошла, когда тебя спустили с вертолета, сразу после полного сканирования тела. Твоя жизнь висела на волоске, и они успели в последнюю минуту, иначе мозг утонул бы в хаосе команд, и следом твое сердце перестало бы биться и бороться. В итоге все было бы кончено. Когда человек уходит из жизни, именно сердцу предстоит погасить свет. В горах, как сказали мне потом спасатели, не хватило всего нескольких секунд, чтобы тебя восстановить. Вчера вечером мне говорили, что именно ночные часы станут решающими. Ты делаешь большие успехи. Давай помечтаем, чтобы сегодня те, кто говорит со мной о тебе, отсчитывали наше будущее днями. Марта подтвердила моему брату, что сегодня тебе сделают операцию на позвоночнике, если сочтут целесообразным и полезным. Винсент сказал мне, что получит новую информацию в течение дня, у него там как бы кризисный штаб и готов план на экстренный случай. Он также сказал, что любит меня и что мы ничего не потеряем, если будем говорить это в спокойные времена.

В 7 утра я звоню в отделение интенсивной терапии.

Я глубоко дышу, напоминаю себе о праве быть оптимистом и дважды слушаю песню группы Queen – It’s a Hard Life, потому что она одновременно и нежная, и мощная. Думаю, именно так и судят об интенсивности произведения: по возможности, в зависимости от того, чего требует жизнь, регулировать силу ветра. Sono il marito della donna francese[11]. Дама отвечает мне на прекрасном французском. Обычно я бы обиделся, что со мной говорят по-французски после стольких усилий по корректировке акцента, но здесь мне наплевать, мне на многое будет плевать. Она сообщает мне, что ты пережила эту ночь и что они снизили дозу препаратов для седации. Чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Ты приоткрыла глаза. Я не знаю, хорошие это новости или нет, и не спрашиваю, мне хочется задавать только те вопросы, ответы на которые я уже написал. Со вчерашнего дня из-за огромного количества нюансов я больше не знаю, на чьей они стороне: друзья или враги. Можно всю жизнь формировать убеждения, а потом в результате одного потрясения ты больше не осмеливаешься к ним подступиться. Одно я знаю наверняка: если это произойдет, я хочу быть рядом, когда ты в первый раз выглянешь за пределы себя.

Утром хирурги изучат последние снимки твоего позвоночника (в разговоре с братом я назвал это «картографиями») и решат, целесообразно ли тебя оперировать. Твой третий поясничный позвонок, L3, – фрагменты пазла, самые острые части которого рассекли спинной мозг. Позвонки выше, L1, L2, и ниже, L4, L5, тоже сломаны. Если и остались какие-нибудь нервные волокна, они раздроблены ударом, придавлены, и их необходимо срочно освободить. Марта объяснила нам это серьезными словами, которые пугают не меньше, чем вселяют надежду: артродез и декомпрессия. Дама по телефону говорит мне, что сейчас, во время разговора со мной, она смотрит на тебя, и ты выглядишь спокойной. Она добавляет, что твое сердце бьется размеренно и неторопливо. Вчера твой пульс был частым и переменчивым.

– Вы можете сказать ей, что я жив?

– Да, я сделаю это, перезвоните сегодня днем.

Я заканчиваю разговор и плачу. Слезы текут рекой. Мое тело – фабрика слез: заказы, мешки с сырьем, производство, транспортировка, доставка, выставление счета. Я чувствую, как они подступают, щиплют в носу, подготавливают глаза, согревая их, ждут, когда падут стены и хлынут они. Слезы не иссякают, и ты говоришь себе, что будешь плакать всю жизнь, а если захочешь перестать плакать, придется перестать жить. Потом они редеют, прекращаются, а затем возвращаются.

Мне вдруг требуется свет, толпы людей, чтобы почувствовать себя частью движущегося мира. И быть ближе к тебе. Я выбираюсь из фургона. В холле больницы есть бар, он похож на все больничные бары: здесь можно выпить, поесть, купить местные газеты и китайские игрушки. Я иду туда долгими обходными путями, заказываю кофе и апельсиновый сок, настоящий. Свежевыжатые апельсины – это вкусно, это яркий и солнечный завтрак, который позволяешь себе в свободное время. Даже просто произнося его название spremuta d’arancia[12], ты заказываешь себе порцию веселья и радости. Я выбираю столик, который станет моим. Потом еще один кофе. Мне хотелось людей и движухи, и это я нахожу здесь; здесь кипит жизнь, и все в этом муравейнике движутся отлаженно и плавно, избегая столкновений. Спешащие медработники, терпеливые родственники, некоторые с окаменевшим взглядом, другие успокоившиеся, одинокие больные, выходящие покурить или погреться на солнышке, курьеры, санитары, смех, сомнения, страх, равнодушие и внимание, компании и одиночество. Здесь есть все, что есть в нашей жизни хрупкого, глупого и прекрасного.

Я выхожу из бара около девяти утра, а хотел бы, чтобы было пять часов вечера. То я начинаю все делать быстро, чтобы поскорее приблизиться к тебе, то мне нужно заполнить каждую бесконечную минуту. Что бы я ни выбрал, я ошибаюсь с темпом.

Я иду в ближайший супермаркет, покупаю там органический табуле и бросаю его в фургон. Я возвращаюсь за шоколадным йогуртом, тело требует шоколада. Я вернусь туда за чем-то еще, о чем я правильно сделал, что не подумал раньше.

Затем мучительные телефонные звонки, тихие шаги и пристальный взгляд на телефон. Мне кажется, что он вибрирует при каждом толчке, от полета певчей птицы или от ветра на травинке.

В эти бесконечные часы у меня появилась новая спутница: боль. Она голодна, и ее ничто не радует, не удовлетворяет. Она органична и поддается определению: это клубок из удушья, тошноты и удара под дых, она находится точно в центре, на уровне живота, и мигрирует по своей прихоти, к голове, которую сотрясает, или к ногам, которые рассекает. Она состоит из всего понемногу: ужаса, недостатка, возможного конца, бессилия, одиночества, вины и других удобрений, скрытых, незамеченных и грядущих. Сейчас не время препарировать эту черную смолу, у нее будет время сто раз сменить рецепт. Пока я ее принимаю… а что еще делать? Бежать от боли невозможно, она всегда угадывает, где я прячусь, борьба с ней иллюзорна. Мы учимся друг друга узнавать, мы приспосабливаемся, мы притираемся.

С другой стороны, есть кое-что еще, что я четко определил и чего мне следует остерегаться. Это не сама боль, а тот, кто ее разжигает. Этот мех находится в продолжении вчерашнего дня, перетекая в сегодняшний. Как только я думаю об их маловероятном соединении, это становится серьезным ударом по углям отчаяния. Вчера мы смеялись и давали друг другу обещания; а несколько часов спустя мы уже порознь, разлучены, сломлены телом или духом и без особых перспектив. Обычно все дни похожи и следуют один за другим; здесь же дверь захлопнулась, и ничто в движении воздуха этого не предвещало. У меня не было времени подготовиться к разрыву. И все же, как бы мне ни хотелось думать о вчерашнем дне, я нашел бы в нем убежище и тысячу причин для надежды. Но как только я решаюсь в него погрузиться, это как соль на рану.

Умереть можно в один момент. Жизнь так долго строится, что невозможно представить, как она прекратится одним жестом, одним движением.

Я съел половину органического табуле. Четверть по желанию, остальное – по привычке. Я жевал, чтобы продолжать что-то делать.

Около трех часов дня я увидел припаркованный рядом с нашим фургон Себа. В этом фургоне мы тоже раскладывали карты, ели финансье[13] и смеялись. Они здесь. Они ехали всю ночь и часть дня. Они сидят на земле в тени и меня не видят, а я их вижу. У меня есть это преимущество, которое называется истиной. Они держатся друг от друга на расстоянии, не разговаривают, сидят, встают и снова садятся, опустив головы и часто обхватив их руками, каждый погруженный в свое горе. Они грустят. Когда они меня увидят, они сплотятся, подойдут, посмотрят в лицо, они будут вести себя так, словно все в порядке, они будут делать это для меня, если потребуется, они будут улыбаться, но я видел в глубине у них горе и страх, и я виню себя за то, что обременяю их этим.

Я подхожу ближе. Они колеблются, подойти ко мне или меня подождать, Сильвен выходит вперед. Я плачу в его объятиях, потом реву в объятиях Соф, потом снова рыдаю в объятиях Себа, потому что каждый из них знает тебя. Внутри нас есть целый карман, способный вместить слезы иного рода, нежели одинокие рыдания. Эти слезы молчат, уступая дорогу другим, и вырываются наружу лишь тогда, когда рядом возникает любимое плечо и сердце чувствует, что ему позволено раскрыться. Слезы текут судорожно и похожи на спазмы.

Затем тишина. Густая, плотная. Говорить о серьезном было бы слишком серьезно, а о бесполезном – слишком бесполезно. Я сажусь в фургон, мое измученное тело обмякает, давившая на живот тяжесть опускается к пяткам. Это ваш первый дар, друзья мои: передышка.

Я нарушаю это молчание и говорю о несчастном случае. Безусловно, мне это нужно. Я обращаюсь к Себу, он инструктор по парапланеризму. Он меня сначала обучал, а уже потом между нами возникла дружба. На мгновение я становлюсь холодным и отстраненным: это единственный доступный мне способ впервые освободиться и рассказать о несчастном случае. Я выплевываю эту историю не задумываясь. Себ задает мне пару вопросов, элегантно дистанцируясь от возможной ошибки, и, как человек с большим сердцем, старается не склоняться ни к какой версии.

Это очень далеко от счастья, но с момента их приезда что-то изменилось. Компания друзей производит и будет производить до самого конца такой эффект: создавать иллюзию вечной молодости, существования простой и достаточной жизни, в которой души живы, а смех неутомим. И убеждение в том, что благодаря другим каждый из нас непобедим.

В четыре часа дня я звоню в больницу. Процедура каждый раз одна и та же: глубокие вдохи, тихая, затем электрическая музыка и звонок на ходу. Тебя отвезли в операционную всего два часа назад, они ждали до последнего момента. Не знаю, хороший это знак или плохой. Мне говорят перезвонить в восемь часов вечера.

В восемь вечера ты по-прежнему в операционной, они решили прооперировать еще и запястье. Понятия не имею, почему. Себ говорит, это хороший знак – возможно, они считают, что тебе понадобятся обе руки. Откуда он взял эту надежду? Мне говорят перезвонить в десять вечера.

В десять вечера мне говорят подняться.

Я прошу Сильвена меня сопровождать. Это просьба, масштаба которой я не осознаю. Себ хочет знать, что он может для меня сделать, как будто его присутствия недостаточно. Я умоляю его сложить мой купол, который остался лежать комком в грузовике, и спрятать его подальше в шкаф с зимними вещами.

То, что Сильвен рядом со мной, – это благословение, он мой друг из легкого и светлого прошлого. Танцы на столе, объятия на вершине, бесконечный смех – всего этого у нас полные сундуки. А еще мы ночи напролет рассуждали о том, что девушки творят с нашими сердцами. Он знает, что идея бесконечной любви, какой бы смелой она ни была, казалась мне печально наивной, пока твой смех не столкнулся с моими убеждениями и уже ничто не было таким, как прежде. С Сильвеном я не помню никакой грусти, борьбы – да, неудачи были, как и положено, но грусти – никогда, и перед лицом неопределенности завтрашнего дня нет щита толще, чем эхо радостных дней.

Мы шагаем молча. Мне приходит в голову, что через сто лет нас всех не станет, но до тех пор нужно жить. Я показываю ему рисунки следов на полу, на случай, если ему придется вернуться туда одному. Мы несколько раз похлопываем друг друга по спине, как бы убеждая, что все будет хорошо, не осмеливаясь себе в этом признаться, потому что в глубине мы этого не знаем. Я чувствую его присутствие, наши тела откликаются друг другу – значит, это не сон. Я чувствую его страх, он меня отвлекает, и, успокаивая его, я успокаиваюсь сам.

В конце последнего коридора он говорит мне, что будет ждать, и передает поцелуй.

Меня встречает медсестра, но не та, что вчера. Для нас все решается в этой палате, поэтому мы глупо воображаем, что в ней обитают какие-то существа. Она спрашивает меня, готов ли я тебя увидеть, потому что ты не в лучшем виде. Семь часов операции, в сидячем положении, с наклоненной вперед головой, чтобы вытянуть и разогнуть спину, превратили твое лицо в полную луну. И правда: твои глаза, нос и все остальные выпуклости и рельефы лица исчезли. В остальное время все круглое излучает радость, сейчас же здесь грустно. На этой круглой красной планете остался твой гладкий лоб, чтобы его целовать. Ты не двигаешься, ничто в тебе не оживает само по себе, тебя удерживают среди живых. Если отключится электричество, ты умрешь.

Твое левое предплечье снабжено металлической конструкцией из стержней и винтов – внешним фиксатором. Мы мечтали о полетах, а настало время фиксации. Твою спину, череп, руку, ребра и легкие – все это нужно собрать и склеить. Вчера, пока мы шли, мы говорили о шариках клея, которые мы делали в школе, дисциплинированно постукивая пальцами, покрытыми жидким клеем. Если в разгар процесса приходилось выходить к доске, было чертовски сложно скрыть нашу работу, и моя мама, не видя ни одного распечатанного листа, приклеенного к моим тетрадям, наверняка задавалась вопросом о причинах бешеного расхода этих тюбиков. Размер и пигментация шариков были прямо пропорциональны уровню скуки на уроке, мой был огромным и в растаманских цветах.

Женщина говорит мне, что тебе нужен отдых и что хирурги сделали все необходимое. На выходе из операционной у хирургов есть две заготовленные фразы. Либо все прошло хорошо и жизнь продолжается, либо они сделали все, что в их силах, и жизнь заканчивается. «Они сделали все необходимое», – это и ни то, и ни другое. Дама также сообщила мне, что ты держалась молодцом. Вот ответ тем, кто задается вопросом, осознаем ли мы собственное мужество.

Чтобы я мог хоть немного поспать (а может, это и правда), медсестра сообщает мне, что один из хирургов якобы заметил, что сохранился тонкий нервный пучок, через который может возродиться передача команды. Слабое присутствие надежды, но все-таки присутствие. Однако его еще предстоит подтвердить автоматам, которые не тешат себя надеждой. Я это принимаю. Добро сделано, надежду нельзя измерить.

Прежде чем уйти, я кладу у изножья твоей кровати фотографию наших собак. Если откроешь ночью глаза, они станут первым, что ты увидишь, а уж они знают, как тебя поприветствовать. Надеюсь, ты не испугаешься, что ты в раю. Или что ты не в раю.

Вернувшись к Сильвену, я плачу, и это скорее слезы облегчения, а не отчаяния. В горах и в плохую погоду, когда достигаешь убежища, тело расслабляется и полностью отдается тому, что еще минутой ранее было немыслимо: сидеть, улыбаться, рыдать, отдыхать. Своего рода безмолвное разрешение. Встретить Сильвена – это как толкнуть покрытую инеем дверь хижины Периадов, отряхнуться, рухнуть, дождаться, когда вернутся силы, и снова отправиться в путь.

Мы присоединяемся к Соф и Себу, я предлагаю пойти переночевать в тихом месте, где не пахнет эфиром. Они опустошены, и для них день и ночь – еще не одно и то же. Они говорят, что воспользуются возможностью найти для меня спокойные места, позже. Они говорят только о будущем, и мне так хочется внести свой вклад в осуществление этого обещания. Поскольку мне нужно, чтобы тяжесть этого дня растворилась в обыденности, я задаю Софи обычный вопрос:

– Кстати, как дорога?

– Все хорошо, мы друг сменяли друга за рулем.

Я плачу. Ничто сегодня не достигнет цели, ни состояние автомагистралей, ни даже то, что я жив, и что бы мне ни читали, «Созерцания»[14] или путеводитель Мишлен, я отвечу слезами. Я устал плакать.

Внутри моего фургона, нашего фургона, я обнаруживаю целую эскадрилью мух. Мне очень хочется их перебить, чтобы хоть как-то уравновесить потери, но я хватаю их одну за другой и выпускаю на улицу. Когда придет время подводить итоги, то, что мы пощадили несколько частиц нашего мира, может поставить наше прошение о выживании на самый верх стопки.

Сильвен отказывается спать в фургоне. Он ссылается на свой храп, для кого-то легендарный, для кого-то записанный на пленку, и предпочитает, по его словам, провести ночь на улице, чтобы я смог отдохнуть. Безусловно, он не представляет, как займет твое место, и, обнимая его, я благодарю его за веру в силу и нежность отпечатков. Мы стремимся к твоему изяществу, какими еще химерами мы располагаем сегодня вечером, чтобы хоть немного тебя удержать?

Д8:14

Мы проходим мимо старой деревянной таблички. Под мхом выгравировано Тристенбахталь[15], что предвещает двухчасовой поход.

– Думаешь, это переводится как «петля печали»?

Мы сворачиваем налево. Против злой судьбы средство простое: повернуться к ней спиной.

Мы снова замолкаем, и каждый погружается в себя. Говорят, для того чтобы заниматься альпинизмом или каким-то другим активным отдыхом в горах, требуется мужество. Это не так, по крайней мере, мы ошибаемся в мере. Единственное, на что требуется мужество, в условиях густой тишины и отсутствия отвлекающих факторов, – это оказаться наедине с собой. От этой встречи можно убегать всю жизнь. А если мы на нее соглашаемся, то это головокружение, но не сильнее, чем у художника, рыболова или любого из тех смельчаков, которые без колебаний признают, что перед ними предстает вся их жизнь.

Я шагаю впереди; мне больше нравится, когда ты идешь сзади. Справа мы оставляем тропу к Пирхер-Альм, другой гостинице, которая приютила нас во время зимних бурь. Тогда не было видно и на три метра вокруг, а запах жареного бекона служил для нас компасом. Ее хозяева – чудесные люди, их суп согрел нам животы, а прекрасный черничный шнапс намекнул на то, что можно остаться на ночь. Туман рассеялся, мы снова встали на лыжи, но их больше не увидели.

Путь к перевалу прекрасен, он не слишком плоский и не слишком крутой. Во всех горах мира прокладка дорог, троп и путей ложилась на ослов или им подобных; помимо умения преодолевать склоны, местный осел обладал эстетическим чувством. Мы самые богатые из богатых, нам больше нечего делать, кроме как: двигаться, широко распахивать глаза, открывать сердце для встреч, ускоряться, замедляться, останавливаться, если захотим, оставаться, уходить, наполняться и в полной мере распоряжаться своей жизнью. Какая же это роскошь, и не стоит забывать, что это действительно роскошь, которую нужно завоевывать и поддерживать каждый день. Мне очень хочется сказать тебе это в тысячный раз, потому что я верю в это так же сильно, как и в сотый, но чувствую, что твое шутливое настроение приведет тебя на сцену пародий: «Самые блестящие часы Rolex, знайте, жители Тироля – это свободное время!» Твой репертуар выиграл бы, если бы ты пародировала других, более предсказуемых персонажей. Хотя быть твоим излюбленным объектом мне очень нравится.

Над ручьем начинается альпийский пояс. Здесь мы прощаемся с лиственницами, и это жаль; лиственница – величественное дерево, и от него красиво веет осенью. Каменистые осыпи становятся все более заметными, между ними пробивается низкая трава. Мы видим нескольких канюков[16]; чтобы летать, им нужно махать крыльями, прилагать усилие в то прохладное утро. Когда мы с ними поравняемся, они уже будут парить. Кстати, о воздухе: чувствуется, что ветер меняется. В тенистых лощинах он ласкает наши щеки сверху; на склонах, уже залитых солнцем, он меняет направление и скользит по лицу вниз. Мы то и дело останавливаемся и поворачиваемся к долине, раскинув руки и закрыв глаза, чтобы почувствовать направление ветра и удостовериться, что выбрали правильную гору.

Мы рады, что в сундуке с игрушками, который мы открываем уже много лет, мы нашли параплан. Это классическая цепочка: в молодости мы спускаемся с гор бегом, потом на лыжах, потом летим, словно смилостивившись над нашими коленями, которые уже так много сделали. Мы говорим, что парапланеризм – это наш гольф, спокойное занятие второго акта, единственная опасность которого таится в том, что можно привыкнуть к комфорту. Судя по всему, наши родственники в этом сомневаются, но они знают, что, если их любовь нас возвышает, мы охотно обойдемся без их одобрения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

CAPEPS (фр.) – Certificat d’Aptitude au Professorat d’Éducation Physique et Sportive, «Сертификат пригодности к преподавательской деятельности в области физического образования и спорта».

2

Revoiret (фр.) (название населенного пункта) созвучно с фразой au revoir (до встречи).

3

Бофортен – регион во французских Альпах.

4

Crédit Mutuel Enseignant – французский банк, ориентированный на преподавателей.

5

Деревня Фальцес расположена в Южном Тироле на севере Италии, регион Трентино – Альто-Адидже.

6

Le mont Plat (фр.), дословно «Плоская гора».

7

Валле-Аурина – коммуна в Италии, в автономной области Трентино-Альто-Адидже, в провинции Больцано (Южный Тироль).