Невидимые чернила

– Вы читаете по-чешски? – спросил Давид.

– Немного. Я здесь семь лет, но всё равно литературный язык даётся тяжело.

– Я могу переводить вам по ходу. Если вы готовы тратить на это время.

Элизабет подняла взгляд. Он стоял рядом, слишком близко, и она вдруг остро осознала, насколько мала эта комната, насколько интимна эта ситуация – двое людей, склонённые над старой тетрадью, в доме, где время словно остановилось полвека назад.

– Сколько времени? – спросила она, отступая на шаг. – Сколько вам нужно, чтобы найти концовку? Месяц? Два?

– Не знаю, – честно ответил Давид. – Может быть, мы вообще не найдём. Может быть, это тупик.

– Но вы всё равно хотите попытаться.

– Да.

– Почему?

Вопрос повис в воздухе. Давид отвернулся, подошёл к окну, выходившему на Влтаву. Ноябрьский день был серым, река цвета свинца, небо нависало низко.

– Потому что, – сказал он, не оборачиваясь, – я понимаю её. Яну. Или кем бы ни был автор этой рукописи. Я понимаю, каково это – любить кого-то, кого ты не должен любить. Писать то, что опасно писать. Прятать правду так глубоко, что даже сам перестаёшь быть уверен, где она.

В его голосе была боль, свежая и острая. Элизабет поняла, что речь идёт не только о Яне Новотне.

– Давид, – начала она осторожно, – если это расследование для вас личное.

– Всё личное, – он обернулся, и в его глазах было что-то отчаянное. – Каждая книга, которую я пишу. Каждая история, которую рассказываю. Я не умею по-другому. И да, это опасно. Для меня, возможно, и для вас, если вы согласитесь помочь. Но – он сделал шаг к ней, – я не хочу делать это один. Не могу. Понимаете?

Элизабет понимала. Слишком хорошо понимала. Она сама знала, каково это – быть одной с грузом невысказанного, с ошибками прошлого, с чувствами, которым нет места в рациональном мире агентских контрактов и деловой переписки.

– Мне нужны гарантии, – сказала она, возвращаясь к профессиональному тону, потому что это было безопаснее. – Письменный договор. Эксклюзивные права на три книги, минимум. Процент от всех продаж, включая адаптации. И со-авторство на книге о рукописи, если мы её напишем.

– Согласен на всё, – быстро ответил Давид.

– И ещё одно условие.

– Какое?

Элизабет посмотрела ему прямо в глаза.

– Никаких секретов. Если вы что-то знаете, если у вас есть догадки – делитесь ими. Я не люблю, когда меня держат в неведении.

Что-то промелькнуло в его взгляде – вина? Сомнение?

– Договорились, – сказал он после паузы. – Никаких секретов.

Но Элизабет уже тогда знала, что он лжёт. Не полностью, но частично. У Давида Кованды были свои тайны, и эта рукопись была лишь частью их.

– Когда начинаем? – спросила она, повторяя свой вопрос из кафе.

– Сейчас, – он взял пиджак с кресла. – Есть одна старушка, которая жила в этом районе всю жизнь. Она может что-то помнить о Новотных. Я договорился о встрече.

– Вы были уверены, что я соглашусь?

Давид улыбнулся – усталой, но искренней улыбкой.

– Давайте скажем, что я надеялся.

И когда они выходили из дома, Элизабет поймала себя на мысли, что она тоже надеялась. На что именно – она пока не знала. Но впервые за три года что-то внутри неё оттаяло, проснулось, потянулось к свету.

Глава 4. Тайна рукописи.

Пани Людмила Коларжова жила на пятом этаже дома постройки начала девятнадцатого века, без лифта, разумеется. Элизабет, задыхаясь на третьем пролёте, подумала, что девяностолетние чешки, видимо, обладали какой-то сверхчеловеческой выносливостью, если до сих пор каждый день преодолевали эти ступени.

– Она не выходит из квартиры уже лет пять, – тихо сказал Давид, будто прочитав её мысли. – Продукты ей привозит внучка.

– Как вы её нашли?

– Объявление в местной газете. Я разместил запрос о людях, которые помнят семью Новотных. Она позвонила сама.

Дверь квартиры была обита потёртым дерматином, с медной табличкой, на которой едва читалось: «Коларжови». Давид нажал на звонок, и где-то в глубине квартиры раздался мелодичный перезвон.

Дверь открылась почти сразу, будто хозяйка стояла за ней, ожидая.

Пани Людмила оказалась крошечной женщиной с копной седых волос, собранных в аккуратный пучок, и глазами цвета выцветшего неба. На ней был домашний халат поверх шерстяного платья, на ногах – войлочные тапочки. Но осанка была прямой, взгляд – острым и цепким.

– Пан Кованда? – произнесла она по-чешски, окидывая Давида оценивающим взглядом. – И вы привели даму. Хорошо. Мужчины всегда упускают важные детали.

Элизабет невольно улыбнулась. Давид представил их, и старушка кивнула, пропуская гостей внутрь.

Квартира была маленькой – прихожая, гостиная, которая одновременно служила спальней, и крошечная кухня. Но каждый сантиметр пространства был заполнен памятью. Фотографии на стенах – чёрно-белые, выцветшие, в старомодных рамках. Книги на полках – потрёпанные, с загнутыми уголками. Запах лаванды и чего-то ещё, что Элизабет не могла определить – может быть, просто запах времени.

– Садитесь, – пани Людмила указала на диван, обитый выцветшим бархатом. – Я приготовила кофе. Настоящий, турецкий. Не ваша американская водичка.

Пока она возилась на кухне, Элизабет оглядывалась по сторонам. На стене над комодом висела большая фотография – свадьба, судя по всему. Молодая пара на фоне Карлова моста. Невеста в скромном белом платье, жених в костюме. Оба смеются.

– Мой покойный муж, – сказала пани Людмила, возвращаясь с подносом. – Владимир. Женаты были пятьдесят два года. Умер в девяносто девятом. Сердце.

Она поставила поднос на журнальный столик, разлила кофе в крошечные чашечки. Движения были медленными, но точными.

– Вы хотите поговорить о Новотных, – сказала она, садясь в кресло напротив. – О Яне.

– Вы её помните? – осторожно спросил Давид.

Старушка отхлебнула кофе, прищурилась, глядя куда-то сквозь стены.

– Помню. Как вчера. Яночка была особенной. Не такой, как все. Читала взахлёб – всё подряд, от Шекспира до каких-то французских модернистов. Писала стихи. Плохие, надо сказать, стихи. – Неожиданная улыбка. – Но она упорно пыталась.

– Когда вы видели её в последний раз? – спросила Элизабет.

Пани Людмила перевела на неё взгляд. Изучила, словно пыталась решить, можно ли доверять этой иностранке.

– Октябрь семидесятого, – наконец сказала она. – Поздним вечером. Я выходила выбросить мусор, а она стояла у чёрного хода нашего дома. Совсем одна. С чемоданом.

Элизабет и Давид переглянулись.

– Она уезжала? – уточнил Давид.

– Бежала, – жёстко поправила старушка. – Это было видно. Она вся дрожала. Волосы растрёпаны, глаза Боже, такой страх в глазах. Я спросила: "Яночка, что случилось?" Она схватила меня за руку и говорит: "Люда, если кто спросит – ты меня не видела. Никогда. Я не существую". А потом побежала. Я больше её не видела.

– И никто не искал её? Полиция? Родственники?

– Родители к тому времени уже умерли. Оба. Отца забрали ещё в шестьдесят девятом, после нормализации. Он был слишком активен во время Весны, понимаете? Подписывал петиции, выступал на митингах. Его допрашивали, и он не выдержал. Инфаркт прямо в участке. Мать долго не протянула. Через полгода следом. – Пани Людмила помолчала. – А полиция Полиция приходила. Раз. Спрашивали о Яне. Я сказала, что ничего не знаю. И они ушли. Слишком быстро ушли.

– Что вы имеете в виду?

– Обычно они настойчивее. Когда кто-то исчезает, они обыскивают весь район, опрашивают всех. А тут Пришли, задали пару вопросов и исчезли. Словно им было приказано не копать глубоко.

Элизабет почувствовала, как по спине поползли мурашки. Давид достал блокнот, делал пометки.

– Вы знали о её отношениях? – осторожно спросил он. – С советским офицером?

Пани Людмила отставила чашку. Лицо её стало жёстким.

– Знала. Все знали. И все осуждали. Спать с оккупантом – это было – она поискала слово, – предательством. Люди называли её коллаборационисткой. Шептались за спиной. Некоторые плевали ей вслед.

– Но вы не осуждали?

Старушка усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

– Я сама любила не того человека. До Владимира. Мне было девятнадцать, шёл сорок второй год. Немецкий солдат, квартировавший в доме напротив. Он играл на скрипке. Каждый вечер, когда думал, что никто не слышит. Я слушала. Потом мы стали разговаривать. Потом – она махнула рукой. – Неважно. Он погиб на Восточном фронте. А я вышла замуж за Владимира и прожила с ним счастливую жизнь. Но того немца я помню до сих пор. – Пауза. – Так что я понимала Яну. Сердцу не прикажешь.

Элизабет слушала, затаив дыхание. В этой крошечной квартире, наполненной призраками прошлого, история Яны Новотны становилась осязаемой, реальной.

– Вы встречались с тем офицером? – спросила она. – С Михаилом Ковалёвым?

Пани Людмила кивнула.

– Один раз. Летом семидесятого. Он пришёл ко мне, спросил про Яну. Я тогда ещё работала в местной библиотеке, и он нашёл меня там. Высокий, светловолосый мужчина. Красивый, если честно. Но такой сломанный. Он говорил по-чешски с акцентом, но хорошо. Спросил, не знаю ли я, где Яна. Я ответила, что не знаю. Тогда он попросил передать ей, если вдруг увижу, что он всё понял. И что прощает.

– Прощает? – переспросил Давид. – За что?

– Он не сказал. Но по его лицу я поняла – что-то случилось между ними. Что-то страшное.

Давид перелистнул страницу блокнота, что-то записал. Элизабет видела, как напряжены его плечи.

– Пани Людмила, – сказала она, – вы когда-нибудь видели Яну с рукописями? Тетрадями? Она писала дома?

Старушка задумалась.

– Писала. Постоянно. Я иногда заходила к ним, ещё когда родители были живы. Яна сидела у окна, исписывала тетради мелким почерком. Мать говорила, что это бесполезная трата времени, что Яне пора замуж, а не книжки сочинять. Они ссорились из-за этого.

– А после исчезновения Яны в квартире что-то осталось? Вещи? Бумаги?

– Всё вывезли. Недели через две после того, как она сбежала. Приехали военные. Не чешские – советские. Вынесли всё. Мебель, книги, бумаги. Всё. Квартиру опечатали. Потом, через год, её продали кому-то из партийных.

Элизабет и Давид снова переглянулись. Советские военные. Вывезли все бумаги. Это объясняло, почему в архивах нет следов Яны – их уничтожили.

– Но что-то могло сохраниться, – медленно сказал Давид. – Если она что-то прятала. Специально.

Пани Людмила внимательно посмотрела на него.

– Вы нашли что-то, – это не был вопрос. – В доме Новотных.

– Рукопись, – признался Давид. – Замурованная в стене. История её любви с Ковалёвым.

Старушка ахнула, прижала руку к груди.

– Боже мой. Значит, она всё-таки написала. Я думала Мы все думали, что это только разговоры. Что она мечтала, но не решалась.

– Почему не решалась?

– Потому что это было опасно. Описывать правду тогда было самоубийством. – Пани Людмила встала, подошла к комоду, достала из ящика старый конверт. – Я хранила это. На случай, если она когда-нибудь вернётся.

Она протянула конверт Давиду. Он осторожно открыл его. Внутри была фотография и письмо.

На фотографии – Яна Новотна и мужчина в советской форме. Они сидят на скамейке где-то в парке, он обнимает её за плечи, она смотрит на него, улыбается. Момент абсолютного счастья, пойманный на плёнку.

Давид перевернул фото. На обороте надпись: «Август 1968. Стромовка. М. и Я.».

Письмо было коротким, написанным торопливым почерком:

«Люда, если со мной что-то случится – знай, что он был хорошим. Не таким, каким его видели другие. Он пытался спасти меня, а я погубила его. Прости, что не могу объяснить больше. Прости, что исчезаю. Береги себя. Твоя Я.».

Элизабет читала через плечо Давида, и каждое слово было как удар. «Он пытался спасти меня, а я погубила его».

– Когда вы получили это? – хрипло спросил Давид.

– В день её исчезновения. Она сунула мне конверт, когда я встретила её у чёрного хода. Я открыла его только дома. И не знала, что делать. Сжечь? Отнести в полицию? Я спрятала. И хранила все эти годы, надеясь.

– На что?

Пани Людмила улыбнулась печально.

– На то, что история имеет хороший конец. Глупо, правда? В наше время хороших концов не бывало.

Давид держал письмо так, будто оно могло рассыпаться от прикосновения.

– Можем мы забрать это? – спросил он. – Для расследования.

– Забирайте, – махнула рукой старушка. – Мне оно больше не нужно. Я слишком стара, чтобы хранить чужие секреты.

Они ушли через полчаса, нагруженные фотографией, письмом и тяжестью новой информации. Спускаясь по лестнице, Элизабет молчала, переваривая услышанное. Давид тоже был погружён в свои мысли.

Только на улице, когда холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, Элизабет наконец заговорила:

– «Он пытался спасти меня, а я погубила его». Что это значит?

– Я не знаю, – ответил Давид, но в его голосе было что-то ещё. – Но боюсь, что концовка рукописи объясняет это. И боюсь, что она ужасна.

Элизабет посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, он щурился от света, хотя солнца не было.

– Давид, – сказала она, – вы же понимаете, что мы, возможно, раскапываем то, что кто-то очень хотел похоронить?

– Понимаю.

– И что это может быть опасно?

Он повернулся к ней, и в его глазах было отражение того страха, который она видела в глазах Яны на фотографии.

– Элизабет, – сказал он тихо, – вы ещё можете уйти. Сейчас. Я не буду держать. Вы не обязаны.

– Заткнитесь, Кованда, – перебила его Элизабет. – Мы договорились. Никаких секретов. Идём до конца.

Он смотрел на неё долго, потом кивнул. И когда они пошли по улице рядом, их плечи случайно соприкоснулись. Элизабет не отстранилась.

Глава 5. Архивы и секреты.

Национальный архив Чехии располагался в Прорезской улице, в массивном здании, которое одним своим видом внушало благоговейный страх перед документированной историей. Элизабет была здесь впервые, хотя прожила в Праге семь лет. Архивы – не то место, куда заглядывают литературные агенты. Обычно.

Давид, напротив, чувствовал себя как дома. Он поздоровался с охранником по имени, уверенно прошёл через турникет и повёл Элизабет по коридору, явно зная дорогу.

– Вы здесь частый гость? – спросила она, пытаясь не отставать.

– Последние два месяца бываю почти каждый день, – ответил он, не оборачиваясь. – Милена, архивариус, уже готова убить меня. Я заказываю слишком много дел одновременно.

Читальный зал оказался просторным помещением с высокими потолками, заставленным длинными столами из тёмного дерева. Несколько человек склонились над архивными папками, кто-то печатал на ноутбуке. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё – может быть, самим временем.

Милена действительно встретила их с выражением усталости на лице. Женщина лет пятидесяти, в строгих очках и кардигане, она посмотрела на Давида так, как смотрят на ребёнка, который в сотый раз просит одну и ту же игрушку.

– Пан Кованда. Снова вы. И с компанией на этот раз.

– Милена, это Элизабет Томас, – представил Давид. – Она помогает мне с исследованием. Нам нужны документы по Карлову университету, филологический факультет, период 1958–1970 годов. Студенческие списки, публикации, журналы.

Милена вздохнула, но кивнула.

– Это займёт время. Полчаса минимум. Располагайтесь.

Они заняли столик у окна. Давид разложил свой блокнот, ручки, фотографию Яны и Михаила. Элизабет села напротив, наблюдая, как он методично раскладывает всё по местам. Что-то в его движениях было почти ритуальным.

– Вы всегда так тщательно готовитесь? – спросила она.

– К чему?

– Ко всему. К расследованию. К писательству. К жизни.

Давид поднял взгляд, усмехнулся.

– Иллюзия контроля. Если всё разложено по полочкам, можно притвориться, что понимаешь, что происходит. Даже когда не понимаешь вообще.

– Философски.

– Реалистично, – поправил он. – Мой психотерапевт сказал бы, что это механизм защиты.

– У вас есть психотерапевт?

– Был. Перестал ходить полгода назад. Он хотел, чтобы я меньше копался в прошлом. Сказал, что это нездоровая одержимость. – Давид провёл рукой по волосам. – Может, он был прав.

Элизабет изучала его профиль – резкий, с тонкими линиями, которые становились ещё резче в холодном дневном свете. У него были красивые руки, заметила она. Длинные пальцы, следы чернил на указательном. Руки человека, который много пишет. Вручную, не на клавиатуре.

– А у вас? – спросил Давид, повернувшись к ней. – Есть психотерапевт?

– Нет. Мне хватает вина и длинных прогулок по набережной.

– Эффективно?

– До недавнего времени – да.

– А теперь?

Элизабет колебалась. Они почти не разговаривали о личном. Всё их общение до сих пор крутилось вокруг Яны, рукописи, расследования. Безопасная территория.

– Теперь я не уверена, что вино помогает, – наконец призналась она. – Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

– О рукописи?

– О многом.

Пауза повисла между ними. Давид открыл было рот, но тут вернулась Милена с тележкой, нагруженной архивными папками.

– Вот, – сказала она, устало опуская стопку на стол. – Студенческие списки филфака за десять лет. Журналы литературного клуба. Стенограммы защит дипломных работ. Развлекайтесь. И, пожалуйста, не беспорядок.

Она ушла, и они остались наедине с прошлым, аккуратно упакованным в жёлтые папки с завязками.

Давид взял первую папку – 1958 год. Элизабет – вторую, 1960-й. Они работали молча, перелистывая пожелтевшие страницы, отмечая карандашом интересные места. Время тянулось медленно, отмеченное только тиканьем настенных часов и шелестом бумаги.

Элизабет нашла имя Яны в списках студентов 1958 года. «Новотна Яна Йозефовна, 1940 г.р., филологический факультет, специализация – чешская литература». Фотография в студенческом деле – совсем юная девушка с серьёзными глазами, короткой стрижкой. Та же, что на фото с Михаилом, только моложе, невинней.

– Вот она, – Элизабет показала Давиду.

Он придвинулся ближе, чтобы рассмотреть. Слишком близко. Элизабет почувствовала запах его одеколона – что-то древесное, с нотками кедра. И табака. Он курил, хотя она ни разу не видела его с сигаретой.

– Восемнадцать лет, – пробормотал Давид. – Боже, она была такой молодой.

В его голосе было что-то ещё, кроме сочувствия. Что-то личное.

– Давид, – осторожно начала Элизабет, – почему вы так вовлечены в эту историю? Я понимаю интерес исследователя, писателя. Но это это больше похоже на одержимость.

Он выпрямился, отстранился. Выражение его лица стало закрытым.

– Я уже говорил. Мне важна правда.

– Это не ответ.

– Единственный, который я могу дать.

Элизабет хотела настоять, но что-то в его взгляде остановило её. Там была боль. Старая, глубокая, не зажившая. И она поняла, что если будет давить, он просто уйдёт. Физически или эмоционально – не важно.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда продолжим искать вашу правду.

Они вернулись к папкам. Через час Давид нашёл первую публикацию Яны – стихотворение в студенческом литературном журнале «Прометей», 1959 год. Элизабет не читала по-чешски достаточно хорошо, чтобы понять нюансы, но Давид перевёл вслух:

«Город помнит всё —.

каждый крик за толстыми стенами,.

каждый шёпот в тёмных переулках,.

каждую слезу на мостовой.

Город не прощает.

Но город любит.

Даже тех, кто не заслужил любви».

– Мрачновато для девятнадцатилетней, – заметила Элизабет.

– Она росла в тени войны, – сказал Давид. – Её отец прошёл концлагерь. Мать потеряла всю семью во время оккупации. Они знали, что такое настоящая тьма.

Он продолжал листать журналы. Ещё несколько стихотворений, потом короткая проза – зарисовка о женщине, которая каждый день приходит на Карлов мост и смотрит на воду, как будто ждёт, что кто-то всплывёт.

– Она была талантлива, – сказала Элизабет. – Даже в переводе чувствуется.

– Да. И её начали замечать. Вот – рецензия в газете «Литерарни новины», 1963 год. Критик пишет, что Новотна – «голос нового поколения, который не боится смотреть в глаза истории». – Давид помолчал. – А потом началась нормализация. И такие «голоса» стали опасны.

Элизабет нашла список выпускников 1963 года. Яна там была, с пометкой «диплом с отличием». Тема дипломной работы: «Мотив памяти в чешской литературе XX века».

– Память, – тихо сказала Элизабет. – Она всё время писала о памяти.

– Потому что знала: забыть – значит предать, – ответил Давид. – А помнить – значит нести груз. Вечная дилемма.

Они работали до закрытия архива. К концу дня у них была целая хронология жизни Яны: студенческие годы, первые публикации, работа в издательстве после университета. Последнее упоминание её имени – рецензия на книгу стихов, апрель 1968 года, за четыре месяца до вторжения.

А потом – тишина. Как будто её вырезали из истории.

– Кто-то очень постарался стереть её, – сказал Давид, когда они выходили на улицу. Вечерело, фонари уже зажигались. – Слишком тщательно. Слишком системно.

– Не просто кто-то, – возразила Элизабет. – Кто-то с властью. С доступом к архивам.

– Советские спецслужбы.

– Или местные, работавшие с ними.

Они шли по Прорезской в сторону Влтавы. Элизабет не спешила домой. Что-то в этом расследовании, в близости Давида, в атмосфере раскрываемых тайн – всё это было опьяняющим, хотя и пугающим.

– Знаете, что странно? – сказала она, когда они остановились у парапета набережной. – Мы ищем следы женщины, которая исчезла больше пятидесяти лет назад. Но я чувствую её присутствие. Как будто она рядом. Смотрит на нас. Ждёт, что мы расскажем её историю.

Давид стоял рядом, глядя на тёмную воду реки.

– Я тоже чувствую, – признался он. – С того момента, как открыл рукопись. Иногда мне кажется, что я слышу её голос. Особенно ночью, когда читаю те страницы.

– Это мистика или литература?

– Может, и то, и другое. – Он повернулся к ней. В свете фонаря его лицо было наполовину в тени. – Элизабет, вы не боитесь?

– Чего?

– Того, что мы найдём. Правда может быть ужасной.

Она посмотрела на него долго, думая над ответом.

– Боюсь, – честно призналась она. – Но не настолько, чтобы остановиться.

Он улыбнулся – впервые по-настоящему, без иронии и усталости. И в этой улыбке было что-то, от чего у Элизабет перехватило дыхание.

– Вы удивительная, – сказал он тихо. – Я думал тогда, три года назад, когда вы отказали мне я думал, вы просто ещё один циничный агент, которому важны только деньги. Но я ошибался.

– Я тоже ошибалась насчёт вас, – ответила Элизабет. – Думала, вы озлобленный неудачник. А вы.

– Что?

Она не знала, как закончить. Слова застряли где-то между сознанием и эмоциями.

– Вы настоящий, – наконец сказала она. – В мире, где все играют роли, вы – настоящий.

Расстояние между ними сократилось. Элизабет не заметила, как это произошло. Может, она шагнула, может, он. Но теперь они стояли так близко, что она могла различить золотистые вкрапления в его серых глазах.

– Элизабет, – произнёс он её имя так, будто пробовал его на вкус. – Мы должны.

– Не должны, – перебила она, и сама не знала, что имела в виду. Не должны сближаться? Не должны усложнять отношения? Не должны чувствовать то, что явно начинали чувствовать?

Телефон Давида зазвонил, разрывая момент. Он вздрогнул, отступил, выудил телефон из кармана.

– Шваб, – сказал он, глядя на экран. – Мой издатель. Извини, мне нужно.

– Конечно, – Элизабет отвернулась к реке, давая ему приватность, хотя сердце колотилось так, будто она пробежала марафон.

Что это было? Момент слабости? Эмоции, разыгравшиеся под влиянием чужой любовной истории?

Или что-то реальное?

– Элизабет, – позвал Давид через минуту, закончив разговор. – У меня проблема. Издательство настаивает на встрече. Завтра утром. Они хотят обсудить новый контракт, и я я не могу сказать им про рукопись. Ещё нет. Они превратят это в PR-ход, в шоу. А это слишком личное.

– Что вы хотите от меня?

– Пойдёмте со мной. Как мой агент. Официально. Это придаст мне вес, время, пространство для манёвра.

Элизабет колебалась. Официальное представительство означало контракт. Обязательства. Точку невозврата.

– Хорошо, – услышала она собственный голос. – Я пойду.

Облегчение на его лице было таким явным, таким искренним, что она поняла: это важно для него. Больше, чем просто деловая встреча.

Они разошлись у метро, пообещав созвониться утром. Элизабет ехала домой, глядя на своё отражение в тёмном окне вагона. Она видела взволнованную женщину с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. Женщину, которая вляпалась во что-то опасное и прекрасное одновременно.