Развод. Доставлено курьером

Лея Вестова

Развод. Доставлено курьером

Глава 1

Андрей застегивал пуговицы на новой белоснежной, идеально отглаженной рубашке. А я стояла в дверях спальни с влажной после мытья посуды тряпкой в руках и не сразу поняла, что происходит. В теле пульсировала усталость, такая знакомая, вязкая, оседающая в костях после бесконечного дня.

– Ты куда собираешься? – вырвалось у меня с искренним недоумением.

Он даже не поднял глаз, продолжая возиться с запонками. Запонки. Серебряные, дорогие, переливающиеся в свете люстры. Когда он успел их купить?

– Корпоратив, – бросил он сухо, словно речь шла о походе в магазин за хлебом. – Забыл сказать.

Забыл сказать. Как забывают сказать о покупке молока или о том, что нужно оплатить счет. Мимоходом, небрежно.

– Корпоратив? А почему я не иду с тобой?

Вопрос прозвучал наивно, по-детски. Я сама услышала эту растерянность в своем голосе и мгновенно пожалела о сказанном. Но было уже поздно.

Вот тут он, наконец, посмотрел на меня. Быстро, скользнув взглядом и тут же отвел глаза. В этом взгляде было все: неловкость, раздражение, что-то похожее на стыд и одновременно досаду на меня за то, что я заставляю его испытывать этот стыд.

– Оль, ну серьезно? – в его голосе звучало напряжение, едва сдерживаемое нетерпение. – Лизу куда денем? Не оставишь же ее дома одну до ночи.

Я растерянно моргнула. Логика была железная, безупречная.

– Если бы ты предупредил заранее, я бы отвезла ее к маме. Она всегда рада с внучкой посидеть. Мама могла бы…

– Оля, давай без этого, – Андрей резко обернулся ко мне. На его лице было то самое выражение: смесь раздражения и усталости, которое я научилась распознавать мгновенно за последние пару лет. Выражение человека, которому задают слишком много лишних вопросов. – Ты опять начнешь причитать, что тебе нечего надеть. Потом вспомнишь, что поправилась. А это так и есть, между прочим. Ты вообще перестала за собой следить. Совсем.

Тишина обрушилась на комнату, как лавина. Тяжелая, вязкая, перекрывающая дыхание. Слова повисли в воздухе, и я физически ощущала их вес, их острые края, впивающиеся в кожу, в мысли, в самое сердце.

Я стояла и не могла пошевелиться. Внутри что-то медленно сжималось, скручивалось в болезненный узел. Щеки вспыхнули жаром – от стыда, унижения, от той беспомощной ярости, которую я не имела права выплеснуть. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли.

Он продолжал, уже не глядя на меня, проверяя содержимое карманов, как будто только что не выпотрошил мою душу:

– Да и мероприятие всего на пару часов. Я быстро вернусь. Не устраивай из этого трагедию.

Не устраивай трагедию. Из-за того, что твой муж стыдится взять тебя на корпоратив собственной компании. Из-за того, что он только что назвал тебя толстой и запущенной. Из-за того, что он смотрит на тебя так, словно ты неудачная покупка, от которой неловко избавиться, но и показывать людям не хочется.

Я стояла, и внутри поднималась волна – горячая, обжигающая, требующая выхода. Хотелось кричать, швырять в него что-нибудь, вцепиться ногтями в эту новую рубашку и разорвать ее в клочья. Хотелось наговорить ему столько всего – про то, почему я так выгляжу, про то, на чьи деньги мы живем, про то, кто стирает эту чертову рубашку и гладит ее до идеального состояния. Про то, что я умираю. Медленно, незаметно, день за днем умираю в этой квартире, в этой жизни, которая высасывает из меня все соки, не оставляя ничего.

Но я промолчала. Потому что если открою рот, то не закричу, а зарыдаю. И это будет еще хуже. Это будет последней каплей его презрения.

– Хорошо, – я расправила плечи, подняла подбородок, заставила себя посмотреть ему в глаза. Мой голос, когда я заговорила, прозвучал на удивление ровно, почти холодно. – Иди. Только телефон держи при себе.

Он кивнул, быстро чмокнул меня в щеку – формально, как целуют дальнюю родственницу на похоронах – и направился к выходу. От него пахло дорогим парфюмом, который я не покупала.

– Не жди меня, ложись спать, – бросил он уже из коридора, и в его голосе звучало облегчение.

Входная дверь щелкнула. В квартире повисла оглушительная тишина, в которой отчетливо слышалось тиканье часов на стене, далекий гул машин за окном и мое собственное прерывистое дыхание.

Я стояла посреди спальни и не могла сдвинуться с места. Ноги налились свинцом. Руки бессильно повисли вдоль тела. А внутри медленно, неотвратимо разливалась боль – тупая, всепоглощающая, затапливающая каждую клетку.

Наконец, я медленно, как во сне, подошла к большому зеркалу на дверце шкафа. Свет был ярким, беспощадным. И то, что я увидела, заставило меня зажмуриться.

Но я заставила себя смотреть. Смотреть на чужую женщину в зеркале.

Волосы, давно не видевшие нормальной стрижки, торчали клочьями из растрепавшегося пучка. Седые пряди у висков – когда их стало так много? – предательски блестели в свете люстры. Лицо бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и новыми морщинами у рта – морщинами усталости, разочарования, невыплаканных слез.

Старая домашняя футболка, которую я подобрала с пола этим утром, потому что некогда было искать чистую. Пятна на груди от завтрака? От вчерашнего ужина? Не помню уже. Серые спортивные штаны, растянутые на коленях, с протертой резинкой на поясе. И фигура…

Я провела дрожащей ладонью по животу, по бокам, по бедрам. Лишние килограммов пять-семь. Я перестала взвешиваться год назад, не выдержав того, что показывали весы.

Когда я в последний раз покупала себе что-то новое? Не Лизе – себе? Когда ходила в парикмахерскую не для того, чтобы остричь кончики, а чтобы сделать красивую укладку? Когда наносила макияж не в спешке, между завтраком и выходом на работу, а спокойно, с удовольствием, глядя на результат?

Не помню. Просто не помню.

Горький смех вырвался из моего горла – резкий, истеричный. Андрей был прав. Абсолютно, полностью, безжалостно прав. Я перестала за собой следить. Я превратилась в эту… в это существо в зеркале, от которого он стыдится, которое не хочет брать на люди.

Ноги подкосились. Я тяжело опустилась на край кровати, сжав голову руками. В висках стучала кровь. В груди разрасталась пустота – холодная, звенящая, болезненная.

Как это случилось? Когда?

В голове замелькали картинки, как в ускоренной перемотке фильма. Моя жизнь. Мой обычный, ничем не примечательный день.

Шесть утра. Будильник вырывает из сна, как из омута. Быстро в душ, на все про все десять минут, потому что в шесть тридцать надо будить Лизу. Одеться первое, что попалось под руку.

Разбудить дочку. Уговорить встать, умыться, одеться. Приготовить завтрак: кашу, бутерброды, чай. Накормить, проверить портфель, напомнить про физкультурную форму и сменку. «Лиза, быстрее, мы опаздываем!» Всегда опаздываем. Всегда в спешке.

Отвезти в школу. Вечные, нескончаемые пробки. Нервы на пределе, потому что на работу нельзя опаздывать. Высадить дочку у школы на ходу. «Пока, солнышко, хорошего дня!» Развернуться, снова в пробки.

Работа. Восемь часов за компьютером в бухгалтерии строительной компании. Цифры, отчеты, звонки недовольных подрядчиков. Директор, вечно требующий сделать все «еще вчера». Коллеги, обсуждающие новые платья, походы в салоны, планы на выходные. Я молчу. Мне нечего сказать. У меня нет ни новых платьев, ни походов в салоны, ни планов.

На обед двадцать минут, если повезет. Контейнер с вчерашним ужином, разогретый в микроволновке. Ем быстро, не чувствуя вкуса, параллельно проверяя рабочую почту.

После работы снова пробки. Забрать Лизу с танцев или с продленки. Быстро в магазин по списку, только самое необходимое. Считать каждую копейку, смотреть акции. Дома приготовить ужин. Накормить семью, помыть посуду. Проверить уроки с Лизой – она гуманитарий, как я, математика дается тяжело, приходится объяснять по несколько раз.

Стирка. Вечная, бесконечная стирка. Горы белья, которые никогда не заканчиваются. Развесить, снять сухое, погладить, разложить по шкафам. Уборка, хотя бы пропылесосить, протереть пыль, помыть пол на кухне.

Часы на стене показывают десять вечера. Одиннадцать. Я падаю на диван с книжкой, которую читаю уже третий месяц, потому что сил хватает на полстраницы. Налепить на лицо дешевую увлажняющую маску из масс-маркета, и это называется «уход за собой».

Спортзал? Да когда, когда мне ходить в спортзал? В пять утра, пока дочь спит? Так я и так не высыпаюсь. Вечером? Так вечером готовка, уборка, уроки. Выходные? В выходные я стираю, глажу, готовлю на неделю вперед, убираюсь капитально, вожу Лизу на кружки.

Парикмахерская, маникюр, косметолог, новая одежда? На какие деньги? На мои деньги мы живем. Вся моя зарплата уходит на семью. Продукты, коммуналка, одежда для Лизы, а она растет, каждый сезон обновки нужны, обувь, школьные принадлежности. Бензин. Лекарства. Бытовая химия. Мелочи, мелочи, мелочи, которые пожирают все до последней копейки.

Андрей весь свой доход вкладывает в бизнес. «Компания развивается, Оля. Нужны инвестиции. Нужно потерпеть. Скоро все наладится, вот увидишь». Шесть лет он так говорит. Шесть лет я терплю.

И я правда терпела. Потому что верила. Верила, что это наше общее дело, наше будущее, наша семья. Что когда компания встанет на ноги, все изменится. Мы сможем дышать свободнее. Поедем в отпуск. Я смогу, наконец, уделить время себе.

За десять лет мы дважды выбрались в отпуск. Дважды, Карл! Турция, самый дешевый вариант, бюджетная трешка, все включено. И то спасибо моим родителям, они помогли деньгами, потому что «внучке надо на море». Без них мы бы вообще никуда не поехали.

Вообще, спасибо родителям за многое. За овощи с их огорода, чтобы хоть как-то сэкономить на продуктах. За то, что сидят с Лизой, когда мне надо задержаться на работе. За то, что никогда не упрекают, не говорят: «Мы же предупреждали». Хотя предупреждали. Мама говорила, когда Андрей только начинал свое дело: «Оленька, подумай. Ты же понимаешь, что первые годы будет тяжело. Ты потянешь?»

Я потянула. Десять лет я тяну эту семью. Десять лет я стираю себя, растворяю себя в быте, в заботах, в бесконечной гонке. А Андрей… Андрей покупает себе дорогие рубашки с запонками. И новый парфюм. И собирается на корпоративы, куда жену брать стыдно.

Что-то сломалось внутри меня в этот момент. Не громко, не с треском тихо, почти неслышно. Как рвется старая нить, слишком долго державшая непосильный груз.

Слезы хлынули сами собой – горячие, обжигающие, давно сдерживаемые. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, не напугать Лизу. Плечи затряслись. Я плакала, уткнувшись лицом в колени, и не могла остановиться. Плакала от боли, от унижения, от бессилия. От того, что я отдала этому человеку десять лет своей жизни, а он даже не замечает, что я существую. Что я стала для него обслуживающим персоналом. Прачкой. Поварихой.

Я плакала, и в груди разрасталась черная дыра – пустая, холодная, засасывающая все тепло, всю надежду…

Глава 2

Сколько я так просидела? Не знаю. Может, минут десять. Может, полчаса. Когда слезы иссякли, я подняла голову. Лицо горело, глаза опухли, во рту был горький привкус.

Я встала на ватных ногах, подошла к зеркалу снова. Посмотрела на свое заплаканное, жалкое отражение.

– Так больше продолжаться не может, – прошептала я хрипло, и мой голос эхом отразился от стен пустой спальни.

Я не знала, что буду делать. Не знала, как изменить эту жизнь, которая медленно убивает меня. Но я знала одно: если я не сделаю что-то прямо сейчас, то через год, через два окончательно исчезну. Растворюсь. Перестану существовать как личность.

И тогда Андрею вообще не придется стыдиться меня. Потому что меня просто не останется.

Я умыла лицо холодной водой, вытерлась жестким полотенцем. Расправила плечи. Глубоко вдохнула.

В детской еще горел свет. Лиза сидела за письменным столом, склонившись над тетрадкой. Она что-то бормотала себе под нос, учила стихотворение.

Я остановилась в дверях, глядя на дочку, и почувствовала, как сердце сжимается от нежности. Ради нее я выдержу все. Ради нее я найду силы измениться. Она не должна видеть мать-тряпку, мать-прислугу. Она должна видеть сильную женщину.

– Лиз, давай проверим стих, – я присела рядом на край стула, коснулась ее руки.

– Мам, я уже почти выучила. Послушаешь?

Она продекламировала отрывок из Пушкина – «У лукоморья дуб зеленый» – старательно, с выражением, иногда запинаясь. Я поправила пару слов, похвалила, обняла ее хрупкие плечики, вдохнула запах детских волос – сладкий, родной.

– Молодец моя умница. А теперь ужинать. Я гречку с котлетами сделала, твои любимые.

Мы сидели на кухне вдвоем под уютным светом бра. Лиза болтала про школу, про то, что Настя Петрова принесла новую куклу, про то, что завтра контрольная по математике и она боится. Я слушала, кивала, подбадривала, но мысли были далеко. Я смотрела на дочку и думала: вот она, моя жизнь. Мое сокровище. Моя единственная радость в этом сером, беспросветном существовании.

– Мам, а где папа? – вдруг спросила Лиза, отправляя в рот последнюю ложку гречки.

– На работе, солнышко, – выдавила я и удивилась, как легко слетела с языка эта ложь.

Лиза кивнула – для нее это было привычно. Папа вечно на работе. Папа важный. Папа занятой. Она уже привыкла засыпать без него, завтракать без него, жить без него.

Как и я.

В десять вечера я уложила дочь спать. Почитала ей сказку, поцеловала в макушку, поправила одеяло. Она сопела в подушку, проваливаясь в сон, а я стояла у двери и смотрела на нее в полутьме. Такая маленькая, беззащитная. Моя девочка.

Ради нее я должна быть сильной. Ради нее я должна что-то изменить.

Я вернулась в гостиную. Села на диван, укрылась пледом. Включила телевизор – там показывали какое-то ток-шоу, но я не слышала слов. Просто смотрела на мелькающие картинки и думала. Думала о своей жизни, о том, куда она катится, о том, что я больше не узнаю себя.

Часы показывали одиннадцать. Половина двенадцатого. Без пяти двенадцать.

Полночь.

Андрея не было. «Пара часов», – сказал он. Уже прошло пять.

Я взяла телефон, нашла его номер, долго смотрела на экран. Нажала вызов. Длинные гудки. Раз, два, три, четыре… Он не берет. Пятый гудок. Шестой.

Наконец, щелчок.

– Да? – голос был громким, веселым, на фоне слышалась музыка, хохот, звон бокалов, женский смех.

Женский смех.

– Андрей, уже полночь, – я с трудом выдавила из себя слова, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты говорил, на пару часов.

– Ой, Оль, извини, засиделись тут, – в его голосе было что-то виноватое, но совсем чуть-чуть. Ничего страшного. Мелочь. – Я уже еду, скоро буду. Ложись спать, не жди.

– Андрей, я… – начала я, но он уже отключился.

Гудки. Короткие, безжалостные.

Я еще какое-то время сидела с телефоном в руках, глядя в темный экран. Потом медленно положила его на журнальный столик. Женский смех. Музыка. Веселье.

А я здесь. В квартире. Жду. Всегда жду.

Я не пошла спать. Я так и сидела на диване, кутаясь в старый плед, и смотрела в темное окно на огни ночного города. Он жил своей жизнью – яркой, шумной, наполненной. Где-то веселились люди, смеялись, танцевали, целовались. Где-то мужья обнимали жен и спешили домой. А где-то жены сидели и ждали, как я.

Сколько таких, как я? Сколько женщин по всей стране сидят сейчас в темноте и ждут? Ждут мужей с корпоративов, с «важных встреч», с «задержек на работе»? Сколько из нас стирают, гладят, готовят, воспитывают детей и медленно умирают внутри, теряя себя по крупице?

Слишком много. Гораздо больше, чем хотелось бы верить.

Ключ в замке повернулся в час ночи. Андрей вошел тихо, стараясь не шуметь. Я слышала, как он неловко возится с ботинками в прихожей – явно выпил немало. Как вешает пиджак на крючок, промахиваясь. Как бормочет что-то себе под нос.

От него пахло. Даже с расстояния я чувствовала – алкоголь, сигареты и духи. Чужие, сладкие, тяжелые женские духи.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Я быстро легла на диван, отвернулась к спинке, закрыла глаза, притворяясь спящей. Не хотела сейчас разговаривать с ним. Боялась, что не сдержусь, наговорю лишнего. Или что еще хуже, заплачу.

Он заглянул в гостиную, постоял немного в дверях – я чувствовала его взгляд на своей спине. Потом тяжело вздохнул и поплелся в спальню. Шорох одежды. Скрип кровати. Тишина.

Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Он заснул. Просто так, мгновенно. Без мучительных мыслей, без вопросов к себе.

А я лежала на неудобном диване, с открытыми глазами, и смотрела в темноту. Плед сполз на пол, но я не поднимала его. Было все равно. Холод снаружи не идет ни в какое сравнение с холодом внутри.

Я смотрела в потолок, где тени от уличных фонарей складывались в странные, пугающие фигуры, и думала об одном.

Моя жизнь превратилась в ад. Тихий, незаметный ад, в котором я медленно сгораю дотла, а все вокруг делают вид, что ничего не происходит.

Я больше не могу так. Не хочу. Не буду.

Глава 3

Утро началось, как всегда, с пронзительного звука будильника в шесть часов. Я открыла глаза – они были опухшими, воспаленными от вчерашних слез и бессонной ночи на диване. Тело ломило, шея затекла от неудобной позы. Несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок, где рассветный свет рисовал бледные полосы.

Вчерашний вечер. Слова Андрея. Запах чужих духов в час ночи.

Обида накатила снова, острая, режущая. Но я глубоко вдохнула и заставила себя встать. Не сегодня.

Я быстро умылась ледяной водой, пытаясь смыть следы слез, привести лицо в порядок. Густо нанесла тональный крем, маскируя темные круги под глазами. Немного румян на щеки, чтобы не выглядеть как призрак. Накрасила губы нейтральной помадой. Посмотрела на себя в зеркало. Лучше. Не идеально, но терпимо.

Расчесала волосы, собрала их в аккуратный хвост. Надела чистую домашнюю футболку и джинсы. Расправила плечи. Улыбнулась своему отражению – неуверенно, натянуто, но все же улыбнулась и отправилась на кухню.

Там я включила кофеварку, достала из холодильника яйца, сыр, помидоры. Руки двигались на автомате, сколько таких утренних завтраков я приготовила за десять лет? Тысячи. Каждый день одно и то же. Но сегодня, накрывая на стол, я чувствовала странную отстраненность, словно смотрела на себя со стороны.

Вот я жарю яичницу. Вот нарезаю хлеб. Вот наливаю кофе в его любимую кружку, с логотипом его компании. Все правильно. Все как всегда. Идеальная жена.

Андрей вышел на кухню в половине седьмого, уже одетый. Выглядел свежим, бодрым, словно и не приползал домой в час ночи, пропахший чужим парфюмом.

– Доброе утро, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно.

Он бросил на меня быстрый, настороженный взгляд. Наверное, ожидал сцены, упреков, холодной войны. Я видела, как он напрягся, готовясь к конфликту. Но я улыбнулась. Широко, светло, искренне. Как улыбалась когда-то, много лет назад.

– Садись, завтрак готов. Твой любимый – яичница с беконом.

Растерянность мелькнула на его лице, но он быстро взял себя в руки.

– Спасибо, – пробормотал он, усаживаясь за стол.

Я разбудила Лизу, помогла ей одеться, заплела косичку. Дочка еще зевала, сонная, но послушно ела кашу, которую я поставила перед ней.

За столом мы сидели втроем – образцовая семья. Муж читал что-то в телефоне, не поднимая глаз. Дочка болтала о предстоящем дне в школе. Я молча пила кофе, держа на лице легкую улыбку.

– Как корпоратив? – спросила я невинным тоном, подливая Андрею еще кофе.

Он на мгновение замер, но ответил небрежно:

– Нормально. Обычное дело. Скучновато даже. – Ложь лилась из него так легко, так естественно.

– Жаль, что скучно, – я склонила голову набок, продолжая улыбаться. – Зато теперь отдохнешь от таких мероприятий.

Он хмыкнул и снова уткнулся в телефон. Я же встала и начала собирать посуду. Андрей допил кофе, встал из-за стола.

– Ну, я поехал. До вечера.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня на прощание формально, как всегда. Я подставила щеку, все так же улыбаясь.

– Хорошего дня, дорогой.

Дверь за ним закрылась. И только когда звук его шагов растворился в лестничной клетке, моя улыбка сползла с лица, как маска.

Внутри не было ничего. Ни боли, ни злости. Просто ледяная пустота и четкое понимание: я знаю, что делать.

– Лиза, солнышко, собирайся быстрее. Нам нужно выезжать.

Мы собрались за десять минут. Я помогла Лизе натянуть куртку, завязала шарф, проверила портфель. По дороге к машине я крепко держала ее за руку.

– Лиза, – сказала я, усаживая дочку на заднее сиденье и пристегивая ремень безопасности. – Сегодня тебя заберет дедушка.

– Дедушка? – Лиза удивленно подняла глаза. – А почему не ты?

– Потому что завтра у тебя начинаются каникулы, – я улыбнулась, на этот раз по-настоящему, глядя в ее ясные карие глаза. – А ты давно хотела погостить у бабушки и дедушки, помнишь? Ты просила поехать к ним еще месяц назад.

Лицо Лизы засветилось от радости.

– Правда? Я поеду к ним? На всю неделю?

– На всю неделю, – подтвердила я, чувствуя, как внутри теплеет от ее восторга. – Бабушка обещала испечь твои любимые ватрушки.

– Ура! – Лиза захлопала в ладоши.

Я завела машину и выехала на дорогу. Утренние пробки были в самом разгаре, но мне было все равно. Я вела машину спокойно, слушая болтовню Лизы о том, чем она будет заниматься у бабушки с дедушкой.

У школы я припарковалась, помогла дочке выйти, поправила ее шарф, который съехал набок.

– Хорошо учись, солнышко, – я присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, обняла, крепко прижала к себе.

– Люблю тебя, мама, – прошептала Лиза, целуя меня в щеку.

– И я тебя люблю, моя хорошая. Больше всего на свете.

Я стояла у машины и смотрела, как Лиза бежит к школьному крыльцу, ее розовый рюкзак смешно подпрыгивает на спине. Она обернулась у дверей, помахала мне рукой. Я помахала в ответ. Потом она скрылась внутри здания.

Только тогда я достала телефон и набрала мамин номер.

– Мам, привет, это я, – голос прозвучал спокойно, деловито. – Лизины вещи я собрала. Попроси папу заехать ко мне в офис за ними, хорошо? Я выйду, передам.

– Конечно, Оленька, – мамин голос был осторожным, встревоженным. Она всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. – Доченька, у тебя все в порядке? Ты какая-то… странная.

– Все хорошо, мам, – соврала я легко. – Просто устала. Неделька отдыха от быта мне не помешает. Ты же понимаешь.

– Понимаю, – мама помолчала. – Оля, если нужно поговорить…

– Спасибо, мам. Я знаю. Потом обязательно поговорим. И спасибо тебе огромное за помощь. Я не знаю, чтобы без вас делала.

– Мы всегда рядом, помни об этом.

Рабочий день тянулся бесконечно. Я сидела за своим столом, смотрела в монитор, водила мышкой по экрану, открывала таблицы Excel, сверяла цифры. Но ничего не видела. Мысли были далеко.

Коллеги что-то говорили мне, я отвечала на автомате. Директор вызвал на планерку – я присутствовала, кивала, записывала. Но все это было нереальным, как сон, в котором ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.

Внутри меня жило только одно ощущение – предвкушение. Страшное и одновременно волнующее. Как перед прыжком с высоты, когда ты стоишь на краю, а ноги становятся ватными, и сердце колотится в груди, и ты не знаешь, что будет дальше, но точно знаешь: надо прыгать. Иначе ты так и останешься стоять на этом краю всю жизнь.

В обед приехал папа. Я спустилась к нему с тяжелой сумкой, набитой Лизиной одеждой, игрушками, книжками.

– Привет, пап, – я чмокнула его в щеку, запахнувшись знакомым запахом – табак, одеколон «Шипр», который он носил всю жизнь, и что-то еще родное, безопасное.

– Здравствуй, дочка, – он внимательно посмотрел на меня, изучающе, с тревогой. – Худая какая-то стала. Бледная.

– Работа, пап, ты же знаешь, – я выдавила улыбку. – Ничего, сейчас отосплюсь. Неделька без готовки и уборки – это ж счастье.

– А Андрей? Он в курсе, что Лиза у нас?

Я на мгновение замялась.

– Я ему скажу вечером.

Папа сжал губы, и я увидела, как у него дернулась желвак на скуле, верный признак того, что он сдерживается. Мой папа никогда не любил Андрея. Терпел его ради меня, ради внучки. Но я знала, что он думает о моем муже. Знала по тяжелым взглядам, по многозначительному молчанию, по тому, как он стискивает кулаки, когда Андрей в очередной раз не приезжает на семейный ужин, ссылаясь на «важные дела».

– Передавай Лизе, что я очень ее люблю, – сказала я быстро, не давая папе начать разговор, который мне сейчас был не нужен. – И спасибо вам с мамой.