Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель

– Красиво, – сказал он. – Как северное сияние.

Филин замер.

– Ты видишь здесь северное сияние?

– Я вижу, – сказал Гвидон, – что ты вложил в это душу. Я не понимаю, как это работает, но я вижу, что это – ты. Твой ритм. Твой рисунок. Ты всегда, когда был маленький, рисовал завитушки на полях. Я спрашивал: «Что это?» Ты говорил: «Это ветер». А это был не ветер. Это был код. Ты просто не знал тогда, как он называется.

Филин смотрел на отца. И впервые за много лет – не анализировал, не просчитывал, не переводил с языка чувств на язык логики. Он просто… видел.

– Пап, – сказал он. – Я скучал.

Гвидон кивнул. Молча. Потом протянул руку и положил на плечо сына. Тяжёлую, узловатую, пахнущую лесом и смолой.

– Я тоже, сын. Я тоже.

-–

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №847.

Сегодня Гвидон сказал про код: «Красиво, как северное сияние».

Я думала об этом весь вечер. Он не понял ни строчки. Он не знает, что такое нейросети и алгоритмы распознавания. Но он увидел главное: ритм. Рисунок. Душу, вложенную в строки.

Фил пятнадцать лет думал, что отец не понимает его мир. А отец просто смотрел на этот мир – и видел в нём продолжение того мальчика, который рисовал ветер на полях тетради.

Мы так много говорим о «разных языках». О том, что дети и родители говорят на разных наречиях, живут в разных реальностях, строят разные стены. А правда проще: любовь – это не знание языка. Любовь – это готовность смотреть на чужой текст и видеть в нём не ошибки перевода, а северное сияние.

Филин не стал лесным стражем. Гвидон не стал программистом. Они оба не оправдали надежд – и оба превзошли их. Потому что лес и код – это не противоположности. Это две формы порядка. Один – природный, другой – придуманный. Но в обоих есть ритм, рисунок, красота.

Сегодня они впервые увидели эту красоту в глазах друг друга.

Я думаю, это и есть мост.

-–

Котофей рекомендует:

Гвидон – классический отец. Он мыслит категориями «защита», «долг», «лес». Филин – классический сын. Он мыслит категориями «система», «код», «алгоритм». Двадцать лет они говорили в разные стороны и удивлялись, почему эхо не возвращается.

Секрет в том, что лес – это тоже система. Там есть свои протоколы передачи данных (птицы), свои базы данных (норы, тропы, гнёзда) и свои уязвимости (пожары, морозы, люди с топорами). Гвидон администрировал эту систему всю жизнь. Просто он называл это «быть царём», а не «управлять сетью».

Филин всю жизнь мечтал, чтобы отец увидел его работу. Гвидон всю жизнь мечтал, чтобы сын увидел его лес. Сегодня каждый увидел не то, что хотел. Гвидон увидел северное сияние в экране. Филин увидел алгоритм в лесу.

Это называется компромисс. Или, если хотите, любовь.

Кошки в таких случаях просто трутся о ноги. Потому что никакой код и никакой лес не заменят миску с едой и тёплые колени. Но люди, как всегда, всё усложняют.

Мяу.

-–

Через неделю Гвидон пришёл к Филу в комнату.

Не звал – просто вошёл, сел в кресло и стал смотреть. Фил работал, краем глаза видел отца, но не оборачивался. Через полчаса Гвидон спросил:

– А научишь?

– Чему?

– Смотреть, – сказал Гвидон. – Я не хочу программировать. Я хочу понимать, на что я смотрю. Когда ты говоришь «нейросеть», я представляю рыбацкую сеть, в которую вместо рыбы попали звёзды. Это красиво, но, наверное, неправильно.

Фил улыбнулся. Редко, одними уголками губ.

– Неправильно, – сказал он. – Но близко.

– Тогда объясни правильно. Медленно. Я старый, быстро не соображаю.

– Ты не старый, – сказал Фил. – Ты просто привык, что лес объясняется без слов.

– А код – со словами?

– Код – это и есть слова. Только на другом языке.

– Ну так переведи.

Фил развернул экран.

– Смотри, – сказал он. – Вот здесь – входные данные. Это как след на снегу. Ты смотришь на след и понимаешь: лось прошёл, тяжёлый, старый, левую заднюю подволакивает. Потому что ты видел тысячи следов. Твоя голова – нейросеть, только биологическая. Ты обучен распознавать лосей по отпечаткам копыт. Моя программа обучена распознавать эмоции по отпечаткам глаз. Принцип один.

Гвидон смотрел на экран. Потом перевёл взгляд на сына.

– И давно ты это придумал?

– Давно, – сказал Филин. – Ещё когда Злата была маленькая и не говорила. Я смотрел, как ты с ней сидишь рядом и просто ждёшь, когда она посмотрит на тебя. И думал: «Папа умеет читать по глазам. Я хочу научить этому машины». Чтобы никто больше не ждал годами, когда любимый человек посмотрит в ответ.

Гвидон молчал. Долго. Потом сказал:

– А она смотрит. Злата. Не всегда, но чаще, чем раньше. И не на меня – в лес. Но я знаю: она видит. Просто не умеет сказать.

– Я учу её, – сказал Фил. – Не словам – программам. Она хорошо понимает код. В нём не надо угадывать интонации.

– А я? – спросил Гвидон. – Я тоже хорошо понимаю код?

– Ты хорошо понимаешь лес, – сказал Фил. – Это важнее.

– Для леса – да. Для тебя?

Фил посмотрел на отца. Долго. Потом сказал:

– Для меня – тоже.

-–

Вечером Гвидон сидел на крыльце и смотрел на звёзды.

Агата вышла, села рядом.

– Ну что, – спросила она. – Освоил новый язык?

– Язык – нет, – сказал Гвидон. – Но, кажется, я перестал бояться, что не освою.

– Это уже много.

– Знаешь, я всё думал: почему он выбрал этот мир? Экран, код, алгоритмы. Там же нет живого. А сегодня смотрю на его программу и понимаю: там всё живое. Просто невидимое. Как лес ночью. Ты не видишь зверей, но знаешь, что они есть. Потому что слышишь дыхание.

– И чьё дыхание ты услышал?

– Его, – сказал Гвидон. – Фила. Он всё это время дышал в своём коде. А я стоял у дверей и не слышал, потому что ждал, что он заговорит голосом.

Агата взяла его руку.

– Ты хороший отец, – сказала она.

– Нет, – сказал Гвидон. – Я просто очень старался им быть. И только сейчас понял, что быть отцом – это не стараться. Это быть. Рядом. Даже если не понимаешь. Даже если не видишь в темноте.

– А теперь видишь?

– Теперь – да. Привык.

Он посмотрел на звёзды.

– Красиво, – сказал он. – Как северное сияние.

Агата улыбнулась.

– Ты повторяешься.

– Я старый, – сказал Гвидон. – Мне простительно.

-–

Клиентский кейс №4.

Тема: Отцы и дети, несовместимость мировоззрений, поиск общего языка.

Используемые метафоры: лес и код как две системы порядка; стены из кода; след на снегу и нейросеть; северное сияние в экране.

Ключевая сутра (скрытая): Авидья (неверное восприятие) и вивека (различение). Гвидон годами воспринимал увлечение Филина как уход, бегство, отчуждение. Филин воспринимал отцовское непонимание как отвержение. Правда открылась, когда оба перестали оценивать и начали различать: за кодом – ритм, за лесом – алгоритм.

Результат: Первый разговор не о делах, а о сути. Признание: «Я скучал». Готовность учить и учиться.

Работа Агаты с собой: Выступила переводчиком, но не навязывала свой перевод. Дождалась, пока муж и сын заговорят сами.

-–

Ночью Агате приснился сон.

Она стояла на опушке леса. Перед ней был Филин – маленький, лет семи, с огромными серьёзными глазами. Он держал в руках не компьютер, а бересту, и что-то чертил на ней углём.

– Что ты рисуешь? – спросила Агата.

– Карту, – сказал Фил. – Лесную карту. Чтобы папа не заблудился.

– Папа знает лес. Он не заблудится.

– Это карта не для леса, – сказал Филин. – Это карта для папы. Чтобы он знал, где я. Чтобы, когда он меня ищет, он не ходил по старым тропам, где я уже вырос.

Агата проснулась.

В избе было тихо. Гвидон спал рядом, дышал ровно. Где-то в комнате Фила горел экран – сын работал.

Она полежала, глядя в потолок.

– Котофей, – шепнула она.

– Мяу, – отозвался кот с печи.

– Ты спишь?

– Теперь нет.

– Филин сказал Гвидону: «Я скучал». Ты слышал?

– Я всё слышу.

– Это же хорошо, правда?

– Это очень хорошо, – сказал Котофей. – Это значит, что мост достроен. Можно пускать движение.

– В обе стороны?

– В обе.

Агата закрыла глаза.

За окном догорали звёзды. Лес готовился к рассвету.

В избе было тихо, тепло и почти спокойно.

Глава 5

Свекровь и чувства.

Или о том, что тишина внутри – не всегда пустота

Она пришла без звонка.

Не потому, что не умела звонить – Марфа Петровна умела всё, что положено уметь культурному человеку. Просто звонок – это предупреждение. А она не хотела предупреждать. Боялась, что передумает.

Агата открыла дверь и замерла.

Свекровь стояла на пороге в своем лучшем пальто – сером, строгом, с меховым воротником, которое она надевала только на юбилеи и похороны. В руках – авоська с мандаринами. Лицо – каменное, как всегда. Только пальцы, сжимающие авоську, чуть дрожали.

– Марфа Петровна? – сказала Агата. – Что-то случилось?

– Случилось, – сказала свекровь. – Я пуста. Пуста уже семьдесят шесть лет, а только сейчас заметила. Ты можешь с этим что-то сделать?

Она вошла, не дожидаясь приглашения. Сняла пальто, повесила на крючок – аккуратно, плечико к плечику. Поставила авоську на лавку. Села за стол, сложила руки перед собой, как школьница на экзамене.

– Чай? – спросила Агата.

– Не хочу.

– Мятный. Вы любите мятный.

– Я не люблю мятный. Я пью мятный, потому что он полезен для пищеварения. Любовь тут ни при чем.

Агата поставила чайник.

Марфа Петровна молчала. Смотрела в стол, на свои руки, на въевшиеся в кожу следы реактивов, которые не отмывались годами. Руки старого лаборанта – сухие, жилистые, с припухшими суставами.

– Я никогда не говорила об этом, – сказала она. – Не считала нужным. Чувства – это не диагностическая категория. Их нельзя измерить, взвесить, зафиксировать в протоколе. Я тридцать лет заведовала лабораторией и ни разу не заполнила графу «эмоциональное состояние пациента». Потому что это не имеет отношения к лечению.

– Имеет, – тихо сказала Агата.

– Теперь знаю, – кивнула Марфа Петровна. – Теперь много чего знаю, поздно. Раньше я думала, что умение не чувствовать – это сила. Ты можешь работать, когда вокруг хаос. Можешь принимать решения, не оглядываясь на «нравится – не нравится». Можешь жить, не размениваясь на эти ваши… рефлексии.

Она поморщилась, будто слово «рефлексия» было кислым.

– А теперь я смотрю на Гвидона. На Фила. На Злату. Даже на тебя, Агата. У вас внутри всё кипит, бурлит, переливается через край. Вы ссоритесь, миритесь, плачете, смеётесь – и при этом продолжаете жить, работать, растить детей, спасать леса. А у меня внутри – тишина. Не та тишина, которую выбираешь. Та, в которой оказываешься, когда все звуки кончились, а новых не появилось.

Она замолчала. Чайник закипел, Агата заварила чай – мятный, для пищеварения. Поставила перед свекровью.

– Я думала, это норма, – сказала Марфа Петровна. – Я думала, все взрослые люди так живут: делают то, что надо, не обращая внимания на глупые порывы души. А потом пришла к вам на обед, посмотрела, как Зоя спорит с Фидом о том, кто сегодня моет посуду, и поняла: они не играют. Они взаправду злятся, взаправду мирятся, взаправду любят друг друга. А я… я смотрела на них и не могла вспомнить, когда в последний раз злилась по-настоящему. Не раздражалась – злилась. Чтобы внутри горело, а в груди тесно. Чтобы хотелось стукнуть кулаком по столу и сказать: «Да как ты смеешь!»

Она взяла чашку. Отпила. Поморщилась – то ли от горечи, то ли от воспоминаний.

– Я не помню, – сказала она. – Я вообще мало что помню из того, что касается чувств. Помню, как защищала диплом – волновалась, это было. Помню, как родился Гвидон – там была усталость, много усталости. Помню, как муж умер – там была пустота. Не горе, не боль, не отчаяние. Пустота. Я тогда подумала: «Надо организовать похороны». И организовала. Хорошо организовала, без нареканий. А потом вернулась домой, села на стул и просидела до утра. Не плакала, не думала, не вспоминала. Просто сидела. И в голове было: «Понедельник – в морг, вторник – ритуальные услуги, среда – поминки». Я всё спланировала. А чувствовать – не почувствовала ничего.

Агата молчала. Котофей, обычно встревавший в разговоры, сидел на печи неподвижно, только уши поворачивались, ловя каждое слово.

– Вы не сломаны, – сказала Агата. – Вы просто… выключили звук очень давно. Когда было слишком больно. И забыли, как включить обратно.

– Я не выключала, – сказала Марфа Петровна. – Я никогда не умела включать. С детства. Мама говорила: «Марфа, не реви, ты же девочка, а не корова». Папа говорил: «Марфа, не злись, ты же не базарная баба». В школе говорили: «Марфа, не высовывайся, ты же отличница, тебе нельзя ошибаться». В институте: «Марфа, не влюбляйся, ты же учёный, тебе нужна голова, а не сердце». Я слушалась. Я всегда слушалась. Я стала тем, кем меня хотели видеть. А кем я хотела быть – не знаю. Я никогда не спрашивала.

Она посмотрела на свои руки.

– И вот я здесь. Семьдесят шесть лет. Муж умер. Сын вырос и живёт своей жизнью. Внуки – взрослые люди, у каждого свои проблемы. Работа закончилась. Лабораторию закрыли, микроскоп стоит на шкафу, пылится. И я смотрю на этот микроскоп и думаю: «Зачем ты мне? Ты же не работаешь. Ты просто память». А память – это не чувство. Память – это архив. Я весь жизнь архивировала себя. А теперь открываю папки и вижу: там пусто. Даты, события, факты. А меня – нет.

Она замолчала. Долго. Агата не торопила.

– Зачем я тебе это рассказываю? – спросила Марфа Петровна. – Ты не психолог, ты даже не врач. Ты – Яга. Ты травами лечишь, картами гадаешь, с духами разговариваешь. Какое отношение это имеет к моей проблеме?

– А какое отношение ваша проблема имеет к диагнозу? – спросила Агата.

Марфа Петровна посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Никакого, – сказала она. – Поэтому я и пришла. К врачу я бы не пошла. Врач сказал бы: «Депрессия, выпишите антидепрессанты». А я не хочу таблетки. Я хочу понять: я была такой всегда? Или я стала такой? И можно ли это исправить в моём возрасте, или уже поздно?

– Поздно только умирать, – сказала Агата. – А вы пока живая. Сидите тут, пьёте мятный чай, жалуетесь на отсутствие чувств. Живые жалуются. Мёртвые молчат.

Марфа Петровна хмыкнула. Не улыбнулась – хмыкнула, как старый профессор на удачную формулировку аспиранта.

– Логично, – сказала она. – Допустим, я живая. И что мне с этим делать?

– Для начала – перестать требовать от себя чувств.

– То есть?

– Вы хотите включить звук резко, на полную громкость. Как радио. А ваше радио семьдесят шесть лет молчало. Если вы сейчас рванёте ручку – динамики сгорят. Надо не включать, а – ловить сигнал. Слабый, на грани шума. Иногда он пробивается, вы его слышите краем уха и сразу глушите, потому что привыкли, что чувства мешают работать.

– Когда? – спросила Марфа Петровна. – Когда я его глушу?

– Сейчас, – сказала Агата. – Вы сидите, смотрите на свои руки и думаете: «Они старые, некрасивые, в пигментных пятнах». А где-то на заднем плане есть другая мысль: «Эти руки тридцать лет спасали жизни. Ставили диагнозы, перебирали пробирки, вытирали слёзы медсестёр, когда умирали пациенты». Эта мысль – чувство. Гордость. Только вы её не замечаете, потому что привыкли считать гордость – грехом, а самооценку – нескромностью.

Марфа Петровна молчала. Смотрела на руки.

– Я не знаю, – сказала она. – Может быть. Я не умею это различать.

– Научитесь, – сказала Агата. – У вас вся жизнь впереди.

– Семьдесят шесть лет – это не «вся жизнь».

– Это столько, сколько есть. Другой не будет.

Марфа Петровна помолчала. Потом спросила:

– И как мне учиться?

Агата встала, подошла к полке, порылась в коробках со швейными принадлежностями. Достала вязальный крючок – старый, костяной, с выщербленной ручкой – и клубок серой шерсти.

– Вот, – сказала она. – Научитесь вязать.

– Я умею вязать, – сказала Марфа Петровна. – Носки, варежки, свитера. Я Гвидону в детстве всё сама вязала. Экономия.

– Вы вязали, чтобы экономить, – сказала Агата. – А теперь вяжите, чтобы чувствовать. Не носки – просто полотно. Считайте петли. Ошибайтесь. Распускайте. Злитесь, что нитки путаются. Радуйтесь, когда узор получается. Не выбрасывайте ошибки – рассматривайте их. Это и есть ваши чувства. В каждой петле.

Марфа Петровна взяла крючок. Покрутила в пальцах.

– Глупость какая, – сказала она. – Вязание – это механическая работа. Руки помнят, голова отдыхает. Никаких чувств.

– Вот и проверьте, – сказала Агата.

Через неделю Марфа Петровна вернулась.

С порога, не раздеваясь, выложила на стол кривой, узловатый, абсолютно нелепый шарф. Серый, в петлях разной величины, с дырой посередине и странным наростом на конце.

– Это ужасно, – сказала она. – Я никогда не вязала такой ерунды. Я три раза распускала и начинала заново. Всё равно криво. Смотреть противно.

– А чувствовать? – спросила Агата.

Марфа Петровна замолчала. Сняла пальто. Села. Долго смотрела на шарф.

– Я злилась, – сказала она. – Когда петли сбегали, я злилась. Раньше я просто переделывала. А тут – не могла. Руки тряслись, нитки путались, я сидела и шипела как старая кошка. Потом плюнула, связала эту дыру и решила: будь что будет. И когда закончила – заплакала.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы – невыплаканные, непривычные, явно мешающие.

– Я не плакала пятьдесят лет, – сказала она. – Со школьного выпускного, кажется. Тогда мама сказала: «Не реви, ты же не корова». И я перестала. А тут сижу, смотрю на этот уродский шарф, и слёзы текут сами. Я даже не поняла сразу, что это – слёзы. Думала, в глазах песок.

– Это не песок, – сказала Агата. – Это вы.

Марфа Петровна кивнула. Осторожно, будто боялась расплескать.

– Я испугалась, – сказала она. – В первый момент. Думала: «Сейчас разревусь и не остановлюсь». А потом поняла: останавливаться и не надо. Просто плакать. Хотя бы пять минут. Хотя бы над шарфом.

Она помолчала.

– Знаешь, Агата, я ведь всю жизнь думала, что сила – в контроле. Держать себя в руках, не расслабляться, не позволять чувствам управлять поступками. А сейчас думаю: может быть, сила – в том, чтобы иногда отпускать контроль? Чтобы потом снова брать, но уже другими руками?

– Может быть, – сказала Агата. – Я только в пятьдесят два это поняла. Вы – в семьдесят шесть. Мы обе не торопимся.

Марфа Петровна усмехнулась. Уголками губ, но усмехнулась.

– Значит, у меня ещё есть время?

– Есть.

– На что?

– На всё, что захотите.

Марфа Петровна посмотрела на шарф. Потом на свои руки. Потом – в окно, где падал первый, ещё робкий снег.

– Я хочу довязать, – сказала она. – Не этот – я его, пожалуй, Зое отдам, она молодёжь, им всё равно, что носить. А другой. Из синей шерсти. Гвидону. У него старая шапка прохудилась, а он всё ходит, не меняет.

– Довяжете, – сказала Агата.

– Я не умею по схемам. Я всегда на глаз вязала, по памяти.

– По памяти – даже лучше. Схемы чужие. Память – своя.

Марфа Петровна кивнула. Спрятала шарф в авоську, рядом с мандаринами. Встала.

– Я пойду, – сказала она. – Нитки надо купить. Синие. И крючок потолще – этот костяной, он старый, петли царапает.

– Купите, – сказала Агата.

– Спасибо, – сказала Марфа Петровна.

– За что?

– За то, что не сказала: «Вам, Марфа Петровна, к психотерапевту надо». Все говорят, ты – первая, кто сказал: «Вам, Марфа Петровна, крючок нужен. И шерсть».

Агата кивнула.

Марфа Петровна надела пальто. Застегнула пуговицы – снизу вверх, аккуратно, как учили в детстве. У порога обернулась.

– Агата.

– Да?

– Ты говорила про микроскоп. Что я держу его на шкафу, потому что помню, кто я есть. Та, кто умеет смотреть.

– Говорила.

– Я думала об этом. И поняла: микроскоп – это не про зрение. Это про то, что я всю жизнь искала порядок в хаосе. А вязание – это создавать порядок из хаоса. Почти то же самое, только руками. И если я могу создавать порядок – значит, я не сломана. Я просто переквалифицировалась.

Она сказала это и вышла, не дожидаясь ответа.

Агата смотрела в окно, как свекровь идёт по тропинке – прямая, сухая, с авоськой в руке. Только шаг стал чуть мягче. Или показалось.

– Знаешь, – сказал Котофей с печи, – а она мне всегда нравилась.

– Ты её боялся, – сказала Агата. – При ней даже мышей не ловил.

– Бояться и нравиться – не исключающие категории. Она – сильная. Не как вы, лесные, – криком и магией. Она – тихая сила, как сталь. Долго гнётся, потом раз – и не сломать.

– И что с этой силой делать?

– Уже делает. Вяжет. Плачет. Покупает синюю шерсть. Этого достаточно для первого раза.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №848.

Марфа Петровна сегодня назвала себя «пустой».

Я думала об этом весь вечер. Она не симулирует. Она действительно не чувствует того, что чувствуют другие – или думает, что не чувствует. Семьдесят шесть лет она подавляла эмоции так старательно, что они перестали пробиваться наружу. Не исчезли – ушли в подполье, в тело, в болезни, в эту её вечную «пищеварительную систему».

Алекситимия – так это называют психологи. Неумение распознавать собственные чувства и выражать их словами. Марфе Петровне не нужен был этот диагноз. Ей нужен был крючок.

Потому что чувства не всегда приходят через слова. Иногда они приходят через руки. Через петли, которые сбегают, и узоры, которые не получаются. Через злость на непослушные нитки. Через слёзы над кривым шарфом.

Йога называет это абхьяса – практика. Не размышления о чувствах, а действие, в котором чувства проявляются сами. Марфа Петровна не училась чувствовать. Она училась вязать. А чувства пришли следом, как нитка за крючком.

Я думаю, это и есть исцеление. Не когда ты начинаешь чувствовать правильно. А когда ты перестаёшь бояться того, что чувствуешь.

Даже если это просто злость на кривую петлю.

Даже если это слёзы над шарфом, который никто не будет носить.

Котофей рекомендует:

Люди думают, что кошки не чувствуют. Это миф. Кошки чувствуют всё. Просто мы не считаем нужным это демонстрировать. Марфа Петровна – кошачий человек в человеческом теле. Она всю жизнь копировала кошачью стратегию: не показывай слабость, не проси помощи, сохраняй достоинство.

Но кошки, в отличие от людей, умеют отдыхать от достоинства. Валяться на солнце, глупо дрыгать лапами во сне, мурлыкать без причины. Марфа Петровна этого не умела. Она даже спала, наверное, с прямой спиной.

Сегодня она впервые позволила себе связать кривой шарф и не переделать его. Это больше, чем просто «разрешить себе ошибаться». Это – разрешить себе быть несовершенной. Живой. Человеческой.

Кошки одобряют. Хотя этот шарф действительно ужасен.

Мяу.

Через три дня Марфа Петровна прислала сообщение.

Не голосовое – текстовое, короткое, без знаков препинания.

«Гвидон шапку надел сказал тёплая спасибо я сказала это Фил вяжет он не поверил сказал Фил не умеет я сказала научился он улыбнулся и ушёл в лес а я сидела на кухне и улыбалась тоже кажется это называется гордость»

Агата перечитала три раза. Потом набрала ответ:

«Это называется гордость. Вы имеете на неё право».

Через минуту пришло:

«Знаю теперь»

И ещё через минуту:

«Нитки синие купила. Шарф будет к субботе. Петли ровнее. Обещаю»

Агата улыбнулась и убрала телефон.

– Котофей, – сказала она.

– Мяу.

– Кажется, у нас в лесу завелась новая Яга.

– Старая, – поправил кот. – Просто переквалифицировалась. Из завлабов в вязальщицы. С правом на кривые петли и внезапные слёзы.

– Это хорошо?

– Это лучше, чем быть правой всю жизнь, – сказал Котофей. – Гораздо лучше.

Клиентский кейс №5.

Тема: Алекситимия, запрет на эмоции, поздняя сепарация от родительских установок.

Используемые метафоры: пустота внутри; микроскоп на шкафу; вязание как телесная практика чувствования; кривой шарф как легитимизация несовершенства.