Сахарок для Робусты

Селестина Даро

Сахарок для Робусты

Глава 1

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

Глава 1

В Санкт-Петербурге существует три вида лжи: прогноз погоды, «я перезвоню» и мои аплодисменты.

Я стою в седьмом ряду партера, зажатая между грузной дамой в бархате, пахнущей нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого потеют ладони. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее звуки, похожие на стон умирающего кита. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.

Им всем плевать. Мне – тем более, но мне за это платят.

– Сейчас, – шепчет мне в наушник, скрытый под волосами, голос старшего координатора.

Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.

Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук страсть, которой нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.

Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияя, как начищенный самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис.

Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.

Я – Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.

Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, приклеенная к лицу последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть – уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, что если я случайно задену ресницы пальцами – под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.

Я пробираюсь к выходу на ватных ногах, лавируя в потоке людей. Здесь катастрофически мало воздуха. Я прекрасно знаю свое дело: моя задача в данный момент – раствориться, исчезнуть до того, как кто-то заподозрит неладное. Но сегодня все идет не по плану.

Отец утром позвонил и сказал, что новый арендодатель грозится поднять ставку за нашу кофейню в два раза. В два, мать его, раза. Это значит, что мне придется брать больше смен в «Зернышке» и больше заказов здесь, в театре лжи. Мои мечты о спокойной учебе можно смыть в унитаз вместе с кофейной гущей.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к служебному выходу, надеясь срезать путь через VIP-зону. Обычно здесь пусто, только охрана, с которой я давно договорилась за пару стаканчиков бесплатного латте.

Но сегодня коридор перегорожен. Точнее, его перегораживает гора.

Мужчина стоит спиной ко мне, разговаривая по телефону. Он огромный. Не просто высокий, а монументальный. Широкие плечи, обтянутые дорогой тканью темно-синего пиджака, который, кажется, треснет, если этот человек решит глубоко вдохнуть. Прическа Малкольм, волосы на пару тонов темнее моих, мощная шея. От него буквально веет грубой силой – какой не место в филармонии.

– Я сказал, мне плевать на условия, – рычит он в трубку. Его голос низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бегут мурашки. Неприятные. Или нет? – Если они не подпишут до завтра, я превращу их лица в отбивную. Юридически грамотно, разумеется.

Я закатываю глаза. Очередной хозяин жизни, решающий вопросы методом катка.

– Простите, – произношу я своим фирменным «невинным» тоном, пытаясь протиснуться между ним и стеной. – Разрешите пройти.

Он не двигается. Даже не оборачивается. Просто игнорирует меня, как надоедливую муху.

– Да пошел ты, – бормочет он собеседнику и сбрасывает вызов.

Я теряю терпение. Мои ноги гудят от каблуков, я хочу есть, и мне меньше всего хочется играть в вежливость с трамвайным хамом в костюме от Бриони.

– Эй, Скала, – я слегка тыкаю его пальцем в локоть. Твердый, как камень. – У вас, кажется, слуховой аппарат барахлит. Дайте пройти.

Мужчина медленно поворачивается.

Первое, что я замечаю – это глаза. Холодные, бирюзовые, редкие, похожие на воды Северного Атлантического. Цепкий взгляд хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. У него жесткое лицо с резкими скулами, которые по обеим сторонам лица собрали все оттенки фиолетового и желтого, перебитый нос (что в совокупности немного портит аристократический холеный лоск его костюма) и шрам над бровью.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно сканирует. Задерживается на губах, опускается к декольте (скромному, но все же), скользит по ногам. Я чувствую себя так, словно меня только что раздели и оценили стоимость каждого сантиметра кожи.

– Ты кто такая? – спрашивает он спокойным тоном, но в нем звенит металл. – Заблудилась, Красная Шапочка?

– Ромашка, – машинально поправляю я. – И я не заблудилась. Это вы перегородили проход своим эго. Оно у вас, видимо, отдельным рейсом летает.

Его брови ползут вверх. Кажется, он удивлен. Такие, как он, привыкли, что блондинки с кукольными лицами либо вешаются им на шею, либо испуганно молчат.

– Острая на язык, – усмехается он. Улыбка у него хищная. – А с виду – божий одуванчик. Сладкая, как сахар. Что ты здесь делаешь, Ромашка? Автограф клянчишь?

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, но спина упирается в прохладную стену. Пространство между нами сжимается. От него пахнет дорогим табаком, кожей и чем-то неуловимо горьким. Опасностью.

– Мне не нужны автографы от людей, у которых вместо мозга протеин, – я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. Сердце колотится, как сумасшедшее, но я не покажу страха. Я актриса, черт, возьми. – Отодвиньтесь. Вы нарушаете мое личное пространство.

– А если не отодвинусь? – он упирается ладонью в стену рядом с моей головой.

Его лицо оказывается слишком близко. Я вижу, как расширяются его зрачки. Он играет со мной. Ему скучно, и я для него – минутное развлечение после скучного концерта.

– Тогда я закричу, – сладко улыбаюсь я. – И скажу охране, что вы пытались меня лапать. Учитывая вашу бандитскую рожу, поверят мне, а не вам.

Артем (я ещё не знаю, как его зовут, но ему бы подошло только это имя, с приставкой что-то вроде «Молот» или «Танк») смеется. Смех у него гулкий, идущий из груди.

– Смелая, – констатирует он, убирая руку. Но не отходит. – Мне такие нравятся. Обычно вы, питерские интеллигентки, падаете в обморок от одного моего взгляда.

– Я не интеллигентка, – фыркаю я. – рабочий класс. А теперь брысь с дороги.

Я пользуюсь моментом и ныряю под его рукой, стараясь не коснуться его тела. Но в узком коридоре это невозможно. Мое плечо задевает его грудь. На долю секунды меня обдает жаром.