Амалит Темнота это отсутствие света

Сказки от бабушки Натальи

Амалит Темнота это отсутствие света

Глава 2 Утро без обязательств

аммонит

Глава 2 Утро без обязательств

Гал проснулся, утопая в мягкости чистого белья. Воздух был пропитан тонким ароматом жасмина – её духов, которые она всегда оставляла на подушке. Он потянулся, ловя ладонью солнечные блики. Прислушиваясь к её пению, льющемуся из ванной вместе с шумом воды, ему на миг захотелось выключить время. Дверь распахнулась, и девушка вышла, закутанная в полотенце.– Вставай. Уже месяц прошёл, а ты так ничего и не сделал – одни обещания. И квартплату внёс? Он натянул одеяло на голову.– Ты же клялся, что перестанешь врать! – её голос пробивал баррикаду. «Опять», – мысленно вздохнул он. Словно они все сговорились: давить, требовать, лезть в душу. Резко вскочив, натягивая джинсы, буркнул в ответ:– Да ладно тебе, потом разберусь! Схватил куртку, телефон и был таков. Её возмущённый возглас растворился за его удаляющейся спиной. – Ты вообще меня слышишь?!

На улице ветер гнал по асфальту обёртки. Гал замедлил шаг, втягивая запах кофе из соседней пекарни – живот предательски урчал, требуя еды. Он свернул к дому матери. Та сидела за кухонным столом, допивая чай. Увидев его, молча подвинула тарелку. Голодный Гал ухватил два бутерброда, жадно вгрызаясь в хлеб. – Устройся хоть куда-нибудь бы, – тихо, глядя в чашку, сказала мать. – Не маленький уже.– Да брось, мам, – буркнул он, уже протягивая руку. – Дай на телефон, потом верну. Знакомый ритуал. Она замерла, потом, не глядя, полезла в кошелёк. А он ухмыльнувшись , сунул купюру в карман и, доедая на ходу, рванул к выходу, не желая выслушивать нотации.

– Гал! – окликнула она, но дверь уже захлопнулась. На улице первым делом набрал номер:– Привет. Где зависаем? В кармане замигал экран – смс от неё: «Когда ты перестанешь убегать?» Но в ответ он лишь выключил телефон.

Глава 1 ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК ИЛИ ПЕРВЫЙ ШАГ

Ржавый пазик с табличкой «МЕБЕЛЬЩИК» подбирал свой улов по остановкам города. Сонные, тёплые души, вырванные из постелей, заходили внутрь, чтобы досмотреть сны. Автобус вёз их в промзону, где заканчивались хрущёвки и начинались заснеженные огороды. Гал смотрел в окно. Жёлтый свет фонарей бился в замёрзшее стекло, расползаясь грязными пятнами. Он следил, как одно пятно догоняет другое – это была тупая, бессмысленная гонка, единственное развлечение на пути в никуда. Тело ломило знакомой, тупой болью. Не так, как в юности – тогда, перебрав у костра, уснул на речных камнях и потом долго ходил разбитый, но с ощущением дурацкой победы над самим собой. Сейчас ломота была другой – старческой, беспросветной. Ещё до автобуса пришлось заскочить в ночной ларёк. Купить лекарство для своего тела, от трясучки и неуклюжести. Поправить здоровье. Он не прятался – просто сделал два шага в тёмный проход за ларёк, открутил крышку и сделал первый, долгий глоток прямо из горлышка.

Тело взбунтовалось, пытаясь вытолкнуть яд. Гал, упёршись спиной в стену, сглотнул спазм. Зная – сейчас пройдёт. Отдышался, прогнав тошноту. Второй глоток пошёл уже мягко, без протеста. Жгучая волна согрела изнутри, заставив тряску отступить. Фыркнул – смотри-ка, опять работает. Как по инструкции. Теперь можно ехать. Быстрыми шагами направился к остановке. Войдя в салон, прошёл в самый конец. Проходя меж сидений, задел ногой коробку, стоявшую у чьих-то ног. Почти споткнулся.

– Смотри, куда прёшь! – злобно рявкнула женщина, прикрывая свою поклажу. Промолчав, он лишь сильнее укутался в поднятый воротник и двинулся дальше. Сел у окна. Кратковременное улучшение проходило, и, чтобы продлить его, прижался лбом к ледяному стеклу. Но автобус качнулся на кочке. Резкий толчок – и глухой стук головы о стекло. Откинувшись на спинку сиденья, скривился. «Тоска», – выдавил про себя Гал.И сделал для себя крохотное окно в мир – подышав на стекло и растерев ладонью. За окном начали проступать картинки чужой, ещё спящей жизни города: потухшие окна хрущёвок, пустынные улицы, одинокий пёс у мусорки, синий призрак рекламы автосервиса. Небо на востоке светлело, превращаясь из чёрного в грязно-серое пятно. Наступал рассвет. Какой-то уставший, будто и ему вставать не хотелось совсем. Автобус тяжело вздохнул и остановился. Гал вышел в колючий воздух, поправляя рюкзак с ценной поклажей.

Работа – та самая, которую когда-то выхлопотала для него бывшая, – встретила его знакомым запахом древесной пыли. Тёмной полосой пассажиры шествовали к проходной, словно тени. Проходя мимо вахтёрши, протягивали пропуска. Та, не глядя, кидала их по нужным ячейкам. Щелчок пластмассы – сухой, знакомый звук, который он слышал каждое утро много раз. Звук, подтверждавший начало рабочего дня. Раздевалка встретила пустотой, которую вот-вот должны были разорвать голоса. Его шкафчик – 34-й. Роба на гвоздике была припорошена древесной мукой. Натянул её, ощутив запах смолы и пота. Сунул руку в карман рюкзака, достал чекушку и, прикрывшись дверцей, сделал контрольный глоток. Не чтобы скрыть дрожь – она уже утихла. Чтобы поставить точку в ритуале. Готов к работе. Теперь можно начинать.

Большое помещение цеха ещё спало и пахло тишиной, которую нарушал лишь лёгкое жужжание ламп на потолке. Подойдя к своему шлифовальному станку, Гал протянул руку, чтобы почувствовать холодный металл, – и замер. На станине, в слое свежей древесной муки, кто-то провёл пальцем. Чёткая, небрежная линия, перечёркнутая другой. Не то буква, не то цифра. «34» или «ЖИ». Его номер и начало фамилии бригадира. Быстро, почти панически, смахнул пыль. Сердце глухо ёкнуло. Сейчас начнётся. Но что именно – уже боялся догадываться. Гул стоял густой, вещественный, как физическая преграда. Звук пил, режущих древесину, моторов, скрежета – всё сливалось в сплошной, давящий грохот. Воздух колыхался от взвеси пыли, дрожа в мертвенном свете ламп. Эта пыль была везде: мерцала в косых лучах из грязных окон, оседала на волосах и ресницах, забивалась в нос, оставляя на языке терпкий, вездесущий привкус. Привкус перемолотого времени.

Гал стоял перед своим станком в привычной позе – слегка наклонившись вперёд, словно в молитве. В заскорузлых перчатках – плавно изогнутая спинка детского стульчика. Алгоритм был прост до автоматизма: взять, провести вдоль изгиба по бегущей ленте шкурки, отложить. Сидушки, спинки, подлокотники. Мягкие формы, которые по техкарте должны были стать идеально гладкими. Движения были отточены за годы до механического совершенства, ритм – монотонный, как тиканье часов в пустой комнате. Спина ныла от постоянного полусогнутого положения, но разогнуться значило выпасть из ритма, сбиться. А сбиваться было нельзя. В этом ритме была единственная опора.

Под тонким, уже тающим слоем утреннего «успокоительного» шевелилось знакомое беспокойство. Оно концентрировалось под ложечкой, холодным, плотным комком. Взгляд, против воли, раз за разом скользил в сторону контрольного стола у входа. Там, под щитом с графиками, неподвижной глыбой стоял бригадир Жирнов. Его лицо, потрескавшееся, как пересохшая земля, ничего не выражало. Он что-то писал в толстый блокнот, изредка поднимая глаза и медленно, как сканер, обводя взглядом цех. Казалось, этот взгляд скользит мимо, но каждый раз чудилось – задерживается на нём, Галле, на долю секунды дольше положенного.

«Косяков не было, – пытался убедить себя внутренний голос, пока руки сами брали новую заготовку. – Вчера… вчера всё было нормально». Но память о вчерашнем дне напоминала смазанную фотографию. После обеда накатила слабость, веки отяжелели. Он торопился тогда, работая на автопилоте, почти не глядя на детали. Складывал в стопку «готовых» наспех. Мысль «и так сойдёт» проскочила тогда и была забыта. Сейчас она вернулась, острая и беспощадная, и тихо точила изнутри.

Рядом, за своим станком, работал Санёк. Молодой, с быстрыми, точными движениями. Его станок пел ровно, без перебоев. Он поймал взгляд Гала и на мгновение растянул губы в дежурной, пустой улыбке. Потом снова погрузился в работу, ловко поворачивая изогнутые спинки, чтобы снять фаску со всех сторон. У Санька не было этого замутнённого, отсутствующего взгляда. Он был здесь, в настоящем, и станок казался продолжением его рук. Гал смотрел на эту слаженность и чувствовал, будто их разделяет не просто пара метров, а целая пропасть.

Гал, как и все, жил от перекура до перекура. Эти пятиминутки, выбитые когда-то профкомом, были глотками воздуха в углекислотной атмосфере цеха. Когда гул машин стихал, его место занимал гул голосов: курильщики стайкой высыпали в закопчённую будку, кто-то плелся к шкафчикам за термосом, кто-то просто стоял, разминая онемевшую спину. Слышались обрывки шуток, разговоров о ценах, футболе. Эти минуты принадлежали им. Но они были краткими, как передышка между раундами.

Когда другие шли курить или пить чай, у Гала был свой, особый ритуал. Он снова нырял в раздевалку, теперь уже полную шума и смеха. Приникал к своему шкафчику, делал два коротких, жадных глотка. Жидкость прожигала пищевод, не принося тепла, лишь глухое, ватное онемение. Временную броню. Возвращаясь, на самом пороге цеха, его чуть не снёс с ног Викторыч, старший в бригаде, тянувший тележку с новыми заготовками.

– Осторожней ты, Гал, – хрипло бросил старик, не сбавляя шага. – В облаках витаешь. Жирнов-то с контрольниками сегодня шепчутся, как заговорщики. Около твоего участка вчерашнюю партию с утра так и тычут носом.

Слова врезались как удар колокола, отозвавшись пустотой под ложечкой. «Шепчутся. Тычут носом». Гал кивнул, не находя ответа, и поплёлся к своему месту, чувствуя, как только что надетый панцирь даёт трещину. Подходить ближе, спрашивать – не хотелось. Он прекрасно понимал: стоит только приблизиться – и они учуют запах. И все его проблемы, ещё неясные, станут для всех осязаемой, пахнущей перегаром реальностью.

Он снова встал перед станком, нажал на кнопку. Двигатель взвыл, заставив ленту дёрнуться и замереть на секунду, прежде чем набрать бешеную скорость. Облако мелкой древесной пыли, притихшее за время перекура, снова взметнулось в воздух. Привычная твёрдость в пальцах куда-то ушла. Взял спинку из вчерашней стопки, машинально поднёс к свету – и взгляд зацепился. На изгибе, там, где лента не достала, тускло маячил крошечный шероховатый островок. Блеклое пятно, похожее на струп. Недошкурено. Вчерашний брак.

Прежде чем мозг отдал команду, рука уже рванулась – и деталь исчезла под станком, в ящике с отходами. Сердце заколотилось непрошенно, навязчиво, будто пытаясь вырваться из клетки груди. Он сдёрнул перчатку и тут же схватил следующую деталь из той же стопки, провёл подушечкой пальца по критичному изгибу. Да, шероховатость. Через тонкую кожу перчатки её было не почувствовать. Значит, таких могло быть ещё несколько. Оглянулся – никто, кажется, не видел. Но ощущение было такое, словно за ним наблюдает весь цех, а каждая кружащая в воздухе пылинка – чей-то бесстрастный глаз.

Он натянул перчатку, взял новую заготовку, сжал её так, будто из пальцев можно было выдавить предательскую дрожь. Лента завыла, поднимая в воздух новую порцию едкой пыли. И в этот самый момент он увидел: Жирнов уже не смотрел в блокнот. Он стоял, широко расставив ноги, и говорил с тем самым контролёром из ОТК. Оба смотрели в его, Галову, сторону. Не прямо на него, а на стопку отшлифованных им вчера сидушек, лежавшую рядом и готовую к отправке на сборку. Контролёр что-то сказал, медленно покачал головой. Жирнов не кивнул в ответ. Он лишь медленно, очень медленно провёл ладонью по своему лицу, будто стирая с него усталость. Или – сминая последние сомнения.

Гал резко отвернулся к станку. В ушах зазвенела тонкая, надрывная нота. Знакомый гул цеха внезапно обрёл агрессивность, превратившись в давящий, бессмысленный рёв. Он провёл заготовкой по ленте, но уже не видел дерева, не чувствовал его формы сквозь ткань перчатки. Перед внутренним взором стояли только эти два силуэта у контрольного стола. И приходило холодное понимание: дело пахнет серьёзными неприятностями.

Но глубоко внутри, по-детски наивно, теплился слабый, по-детски наивный огонёк надежды на авось.

***

Огонёк надежды был хрупким и не выдерживал прямого взгляда. Реальность была проста: выпить было нечего. До конца смены – два часа. Время встало, загустев, как холодная смола. Гал краем глаза ловил круглые часы над входом. Стрелка ползла с невыносимой, злорадной медлительностью. Каждая минута растягивалась в мучительный акт ожидания и прислушивания к себе: дрожь в пальцах, подкатывающая тошнота, липкий пот под робой. Это была уже не тревога – физическая потребность, нарастающая, как давление перед грозой. План кристаллизовался в одно правило: успеть до автобуса. Успеть добежать, купить, выжить.

Наконец, гудок прорезал гул цеха, будто вскрывая нарыв. Шум работающих станков начал стихать. Гал двинулся первым. Он не выключил станок – заглушил его, резко дёрнув рубильник. Уборка была обязательна. Схватив веник, широкими, размашистыми взмахами сгрёб пыль. Она взметнулась бурым облаком, оседая обратно. Ему было плевать. Вытряхнул совок в ближайший ящик. Качество не имело значения. Имело значение только время. Маршрут горел в голове: выход – улица – направо – ларёк. Пятьсот метров бегом. Успеть.

Он влетел в раздевалку одним из первых. Воздух был густым от разговоров, смеха, грохота шкафчиков. Гал не слышал. На ходу стянул робу, швырнул её на гвоздь. Его одежда пахла вчерашним перегаром. Натянул её, не застёгиваясь, схватил рюкзак и ринулся к выходу, к проходной, к свободе.

Выскочил в коридор – и наткнулся на Жирнова. Бригадир стоял один, прислонившись к стене у вахты, будто просто курил. Но его поза была ловушкой. Вахтёрша, Мария Ивановна, сидела за стеклом и не поднимала головы, но всё её внимание было тут, на этом квадратном метре у двери. Жирнов посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, усталым, как после долгой смены.

– Гал, – сказал он без предисловий, голос низкий, ровный. – Твоё пьяное состояние всех уже достало. Я за тебя отвечать не хочу. Либо дуешь в трубку, акт составляем. Либо берёшь расчёт по собственному. Я молчу уже про брак, который из-за дня в день. Решай.

Слова ударили тихо, но точно, как гвозди в крышку. Лицо Гала, и так серое от усталости, налилось багровым пятном стыда и бессильной злости. Он почувствовал, как сзади, из раздевалки, доносятся голоса, шаги. Люди начинали собираться, проходить мимо. Он оказался в центре молчаливого, унизительного спектакля. Ему хотелось провалиться, сгореть, сделать что угодно, лишь бы сбежать от этих глаз.

– По… по собственному, – прохрипел он в пол, потупив взгляд.

Жирнов молча достал из кармана робы чистый, отпечатанный бланк «Заявление об увольнении по собственному желанию» и ручку. Протянул. Гал взял дрожащей рукой, прижал лист к стене. Подпись вышла корявой, рваной, похожей на след падения. Он протянул лист обратно.

– Сам заполнишь, – сказал он трясущимся голосом, чуть громче. Это был не вопрос. Это была жалкая, напускная бравада. Последняя попытка изобразить, что у него ещё есть какой-то контроль, что это – его решение. Жирнов молча взял бумажку, кивнул вахтёрше. Та, не меняя лица, поднялась, взяла со стола его пластиковый пропуск. Не глядя на него, ровным, решительным движением ножниц – чик – разрезала его пополам прямо по потёртой фотографии. Половинки упали в металлический ящик для утиля. Щелчок о дно прозвучал сухо, коротко, окончательно.

– Всё. Свободен. Гал рванул к тяжёлой двери, толкнул её плечом и выплеснулся в коридор, ведущий на улицу. И тут же нос в нос столкнулся с тележкой Тёти Вали. Уборщица протирала кафель у раковины в нише.

– Ой, батюшки! Галка, осторожней! – Она отшатнулась, потом пригляделась к его лицу. – Да ты весь… как чёрт. И не умылся даже. Она потянулась к своему фартуку, достала оттуда, не глядя, влажную салфетку в индивидуальном пакетике. – На, протрись, светик. А то страшно на тебя смотреть. Искренне, словно она его бабушка. Она видела только его грязное, несчастное лицо и хотела это исправить. И это стало последней каплей. Холод он мог принять. Злость – отразить. А эту простую, дурацкую доброту – нет. Она обезоруживала. Она означала, что он выглядел настолько жалко, что даже уборщица бросала свои дела, чтобы его утереть. Не «мир против него» – мир его жалел. И это было в тысячу раз унизительнее. Он машинально взял салфетку, провёл по лицу. Душистая, холодная тряпочка. Выбросил комок в её же тележку с тряпьём.

– Спасибо, – буркнул, глядя мимо неё, в тёмный квадрат двери на улицу.

– Ничего, родной, ничего… – она уже отвернулась, зашоркала тряпкой по кафелю. Он выбежал на воздух. Колючий, промозглый февраль врезался в лёгкие, и от этого резкого, чистого удара в голове наконец сложилась совершенная, кристальная картина. Автобус мигал огнями в ста метрах. Последний автобус. В нём – дорога домой, к молчаливому взгляду и остывающей гречке. К той жизни, которую у него только что отняли. А здесь, в этом колючем воздухе, была – правда. Правда заключалась в том, что его публично выгнали. Что на него смотрели, как на грязную, жалкую тряпку. Что мир не был жесток – он был снисходителен. А это, как выяснилось, гораздо противнее. И эта правда давала ему все права. «Меня – добили». Жирнов, вахтёрша, этот цех, вся эта жизнь. Они всё отняли. Значит, они же теперь и должны. Не деньги, не работу – это уже не вернуть. А забвение. Чистое, законное, заслуженное забвение. Оно было единственной справедливостью, на которую он ещё мог рассчитывать. И оно ждало его в сияющей витрине «Круглосуточного», всего в пятистах метрах отсюда. Автобус мог подождать. Справедливость – нет. Он не побежал сразу. Сначала он сделал шаг. Потом ещё один, быстрее. Потом его ноги сами понесли его в сторону, противоположную мигающим огням. Не домой. К себе. К тому единственному себе, которого сейчас понимал и принимал – обиженному, обозлённому и имеющему полное право на свою бутылку.

Он бежал, спотыкаясь о замёрзшие колеи. Промзона кончалась, начинались тёмные огороды. Впереди, у развилки, тускло светила вывеска АЗС. Рядом – приземистая будка круглосуточного магазина. Точка для водителей, дальнобойщиков и для таких, как он. Последний шанс перед долгой дорогой. Внутри пахло чипсами и затхлым теплом. За прилавком сидел тот же вечно скучающий мужик, уставившийся в экран телефона. Желающих в такую погоду и в такой час было мало. Мужик медленно перевёл на Гала пустые, рыбьи глаза.

– Дай, – хрипло выдохнул Гал, швыряя на прилавок все смятые купюры. Показывая пальцем на полку. Не чекушку. Сегодня не до экономии. Сегодня – 0,7. «Крепкая». Последнее, что он мог себе позволить. «Гулять так гулять», – пронеслось в голове обрывком чужой шутки. Мужик молча протянул бутылку. Металлическая пробка, тугой колпачок. Гал, не отходя, с силой дёрнул, открутил, кольцо лопнуло. Он приложился к горлышку и сделал один, но долгий и глубокий глоток. Жгучая волна ударила в пустой желудок. Хватит. Больше нельзя – автобус уйдёт. А идти пешком… Нет. Он сунул бутылку за пазуху, и быстрыми шагами направился к остановке. Автобус был битком. Рабочие, уставшие и угрюмые, набились в проход, заняли все сиденья. Гал остался на ступеньке, навалившись на закрытую дверь. Пробиться в конец, к своим привычным местам у окна, было нереально. Он замер, разглядывая затылки. Женщины из бухгалтерии вжались в спинки первых сидений. От них пахло дешёвым парфюмом и усталостью. Автобус тронулся. Гал стоял, держась за поручень, и видел в зеркале заднего вида глаза водителя – усталые, равнодушные, отслеживающие дорогу и порядок в салоне. И только сейчас, в этой давке, отдача от глотка догнала его. Пришло осознание, ясное и беспощадное. Его вышвырнули. Он больше не работник цеха. Он больше не шлифовщик. Он – никто. От этой мысли внутри что-то надломилось. Если он уже никто – бояться нечего. Он снял рюкзак, поставил между ног, и достал бутылку из-за пазухи. Металлическая пробка блеснула. И поднёс ко рту. Прямо здесь, на глазах у бухгалтерш. Длинный, шумный глоток прозвучал в притихшем от удивления салоне.

– Совести нет? – фыркнула одна из женщин, та, что постарше. – Люди рядом… Гал медленно опустил бутылку.

– А тебе что? – его голос прозвучал хрипло и громко. – Я здесь больше не работаю. Всё равно. Он снова приложился к горлышку, не отрывая от неё взгляда. Он пил её брезгливость. В зеркале глаза водителя сузились. Раздался сиплый, уставший голос, негромкий, но перекрывающий шум мотора:

– Сейчас довыступаешь – пешком пойдёшь. Понял?

Взгляд в зеркале был стальным. В нём не было спора. Была простая власть человека, который вышвырнет его. Сюда, в эту темноту. Трусливая дрожь прошла по спине. Глоток гордости обернулся комком страха. И он заткнулся. Сунул бутылку в рюкзак, на самое дно, под сменную футболку, отвернулся, уставившись в промерзшую дверь автобуса. Злость, не найдя выхода, требовала забвения. Он полез в карман за телефоном. Пальцы сами нашли номер. «Стёпа». Трубку взяли почти сразу. На фоне – гул голосов, смех, знакомый тембр Кольки.

– Гал! Ты где? Мы на старом месте! Подскакивай, скучно без тебя!

Голос Стёпы был разудалым, праздным. Мир, в котором не было проходных и бригадиров.

– Я… еду, – хрипло сказал Гал.

– Ну и? – сразу, без паузы, спросил Стёпа, и в его голосе послышалось ожидание. – С собой-то чего есть? Гал помолчал секунду.

– Есть, – выдавил он.

– Красава! – в трубке прозвучал одобрительный гул, и он услышал, как Колька кричит кому-то на заднем плане: «Слышь, Гал с поллитром едет! Герой!».

– Ждём! Не проспи остановку! – почти запел Стёпа, и связь прервалась. Гал опустил телефон. Он смотрел в запотевшее стекло, но уже не видел своего отражения. Он видел скамейку в Заводском парке, засыпанную снегом. Видел Стёпу и Кольку. Видел, как он протягивает им бутылку, и они хлопают его по плечу. Его ждали. Ему были рады. Пусть только за «Крепкую». Но это уже было что-то. Единственный якорь. Автобус, подъезжая к его остановке, замедлил ход и замер. Дверь открылась. Гал, выходя, почувствовал на себе тяжёлый взгляд водителя, но тот больше ничего не сказал. Теперь уже безработный, он выскочил на пустынную, заснеженную улицу. Автобус, фыркнув, уехал. Гал постоял секунду, поправил рюкзак, ощущая вес бутылки на дне. Потом развернулся. Он не пошёл к дому, к Нине и квитанции за свет. Он свернул в переулок, ведущий в сторону тёмного парка. Он шёл туда, где его ждали. Где его понимали. Где он, хоть на время, мог перестать быть никем.