Запертый сад

У нового викария было больное сердце – прежний викарий приложил немалые усилия, чтобы сообщить об этом всем и каждому.

– Спасибо. – Он по-настоящему улыбнулся ей, а не скривил губы, как теперь обычно бывало. Потом, прежде чем упасть в кресло, он положил ей руку на плечо, как будто бы даже с теплотой.

Она осторожно присела на скамеечку у его ног, так близко, что могла бы до него дотронуться. «Раньше, – думала она, – ты позволял мне поднести твою руку к лицу, почувствовать щекой твое тепло и по очереди обхватывать губами твои пальцы. Я наслаждалась этой смесью силы и нежности, и тебе это нравилось».

– Ты простудишься в мокрых туфлях, – сказал он.

Она не шелохнулась. Чулки тоже совсем промокли, их надо бы снять.

В последний раз она раздевалась при нем – она точно помнила дату – 18 ноября 1943 года. Она получила телеграмму без адреса отправителя, в которой было сказано, что Стивен будет в отеле в Гастингсе. Им предоставили сорок восемь часов вместе, прежде чем ему придется вернуться – во Францию, вероятно, для какой-то подпольной работы, хотя она придерживалась правил и никогда не спрашивала.

Каким-то образом – он никогда ничего не объяснял – он привез ей золотистую ажурную шаль. Они пошли прогуляться вдоль моря, и вдруг ни с того ни с сего загремел гром и полил ливень, промочил их насквозь. Они побежали обратно в отель, она залезла в горячую ванну. А когда вышла, он вручил ей шаль, обернул ее вокруг распаренного розового тела, и она танцевала для него, изгибаясь и кружась в обшарпанной выцветшей комнате, обнаженная, прикрытая лишь золотистым кружевом, пока он не поймал ее в нетерпеливые объятия, снова и снова повторяя слова любви.

Она чувствовала, что он на нее смотрит. Обычно вечерами Стивен или удалялся в свою комнатку под крышей, или просто сидел с закрытыми глазами – Бог знает, что за призраков он там видел. Она всматривалась в его лицо и замечала только изможденность.

Она медленно спустила чулки. Протянула ноги к огню, покрутила ступнями. Когда-то он говорил, что, глядя на ее щиколотки, представляет, как они охватывают его шею. Он все еще смотрел на нее. Она соскользнула со скамеечки. Откинувшись назад, она протянула к нему голые ноги и улыбнулась – такой улыбкой она улыбалась ему, когда они оказывались среди людей, где-нибудь в гостях или на званом обеде.

Юбка задралась, обнажив ноги еще больше, и она положила ступни ему на колени.

– Бедняжка, – вздохнул он, – как ты обморозила ноги.

Встал и вышел из комнаты.

Она почувствовала себя дурой – сидит на полу с голыми ногами. Но он все-таки дотронулся до нее сегодня, прикоснулся рукой к плечу. В первый раз. И ведь еще прошло не так много времени – меньше полугода. Он вернулся только в октябре 1945-го.

Почему в октябре?

И снова ее стали одолевать вопросы. Война в Европе официально закончилась в мае, так где же его черти носили после этого? Элис не получала никаких известий. Она узнала, что он жив, только когда пришла телеграмма, что он выезжает домой ближайшим поездом. Воображение нестерпимо терзало ее, и чтобы ослабить его хватку, она встала. Можно забыться, листая старый ботанический журнал отца. Пыльцевая продуктивность наперстянки, микробиология кислой почвы, влияние температуры на всхожесть семян хлопка. Премудрости и хитросплетения природы помогут ей отвлечься от повседневной жизни, в которой за мир платят такую страшную цену и где мужчины и женщины могут быть так жестоки, даже под собственной крышей.

Она пустилась в путь по сырым коридорам, чтобы приготовить себе привычные грелки на ночь. «Ты не одна такая, – сказала она себе, – не только ты лежишь в холодной постели, натянув на себя одеяло, и пытаешься читать. Во всем мире мужчины и женщины стали чужими друг другу».

И в их деревне тоже. Ее экономка, миссис Грин, сказала, что миссис Даунс, жена доктора, – просто святая, не иначе, раз терпит приступы буйства, которые стали случаться с ним после пяти лет в немецком лагере для военнопленных.

На кухне она обнаружила четыре ящика для транспортировки чая – в них будет упакована коллекция венецианского стекла, собранная поколениями семьи Стивена. В конце недели грузовик отвезет стекло в Ливерпуль, погрузит на лайнер «Королева Мария», а дальше коллекция отправится к сталелитейному магнату в Чикаго. Только сегодня рабочий закончил снимать якобинские дубовые панели в холле, которые тоже поплывут через Атлантику, вместе с мраморными каминами из двух спален – самые ценные уже давно проданы банкиру с Уолл-стрит; туда же уедет и витражное окно с ирисом, которое каким-то чудом уцелело, когда в нескольких дюймах от него в стену врезался грузовик с канадскими солдатами, возвращавшимися с танцев.

Элис почувствовала, как на нее наваливается тоска. Не потому даже, что придется расстаться с этим восхитительным стеклом. Она научилась бестрепетно продавать фарфор, картины, лучшие предметы мебели, все, что могло принести деньги. Тоска – это болезнь, и она боялась стать со временем такой же, как Стивен.

На протяжении почти целого года, с того дня, как отбыла канадская армия, она пыталась привести в порядок пыльные комнаты, снова сделать их жилыми. Для себя и Стивена. Для детей, которых они когда-то собирались родить. Но стоило ей что-нибудь сказать Стивену о состоянии дома, он отмахивался: «Меня это не интересует. И тебя не должно».

Так что она одна изо всех сил пыталась сохранить Оукборн-Холл для второй половины двадцатого века, которая, как им обещали, будет куда лучше первой.

Можно было бы запаковать стекло завтра утром. От электрической проводки в этой части дома почти ничего не осталось: сегодня ей пришлось бы работать в темноте. Но что-то взяло верх над усталостью и заставило ее подтащить ящики к шкафчику в судомойне. Она зажгла полдюжины свечей. Изящные винные фужеры, стаканчики для виски, пузатые бокалы для бренди невероятных ярких цветов сверкали и переливались пред ее глазами, как драгоценные камни. Но теперь они отправятся на чей-то чужой праздник.

Глава 3

Стивен подвинул кресло, приглашая сесть преподобного Джорджа Айвенса; из-под двери гостиной нещадно сквозило.

– Спасибо, что вы решились сразиться со стихией и добраться до нас, – сказал Стивен.

– Ну что вы, сэр Стивен, – пробормотал долговязый викарий, сутулясь и словно бы пытаясь занимать поменьше места.

– Единственная польза от этого ветра, – добавил Стивен, раздувая огонь в камине, – что он валит деревья и у нас нет недостатка в дровах.

Викарий нервно хихикнул.

– Да, зима была трудная.

Элис улыбнулась мужу. В то утро она пришла в ужас, когда он заявил, что передумал и все-таки встретится с новым викарием. Но сейчас он был прежний, учтивый Стивен, внимательный хозяин, принимающий застенчивого гостя.

Передавая Стивену чай, Элис задержала его руку в своей, пока он рассуждал о нынешних холодах. А ей-то казалось, что он разучился говорить о погоде. С тех пор как он вернулся, у них не бывал никто, кого хотя бы отдаленно можно было считать гостем. Не то чтобы их самих куда-то приглашали. Его ближайший друг, Роберт, который, собственно, их и познакомил, был убит под Арнемом. Те несколько соседей, с которыми Стивен был знаком с детства, все разъехались кто куда – один эмигрировал в Австралию, другой продал свое огромное поместье, чтобы купить ферму в Девоне.

– Простите, что принимаем вас в такой обстановке, – сказал Стивен, – эта комната теперь лишь пустая оболочка.

– Нет-нет, – возразил викарий, устраиваясь в старинном кресле и вытягивая вперед длинные ноги, – здесь очень красиво.

– Когда-то было. Но сырость добралась и сюда. Видите? – сказал Стивен. Хлопья бледно-голубой краски кружились в воздухе, падая с потолка. Он указал на темные прямоугольники на стенах, где прежде висели фамильные портреты. – Впрочем, не могу сказать, что скучаю по предкам, которые сурово взирали на нас из своих рам.

– Их купил клуб джентльменов в Вашингтоне, – сказала Элис. – Двух мужчин в алых униформах, весьма воинственных. Это были генералы, которые воевали при Ватерлоо – причем друг с другом. Видите ли, мать Стивена была француженкой. А это были двоюродные прапрадедушки, верно, Стивен? – Он кивнул. – А еще один, который был с герцогом Мальборо в битве при Бленхейме и… э…

– При Мальплаке, – сказал Стивен.

Когда она впервые приехала в Оукборн-Холл, Стивен обнял ее за талию и твердо объявил: «Я в этой компании висеть не буду. Ни за что».

В 1936 году он только поступил на службу в Министерство иностранных дел. Он не собирался следовать семейной традиции, в отличие от старшего брата, который поступил в Сандхерст, в военную академию, а после вступил в гвардию, как их отец, и дед, и прадеды. Вместо этого Стивен поступил в Кембридж. «Мой блистательный муж», – думала она. Он окончил университет с отличием первой степени по современным языкам и считал, что дипломатия поможет сохранить мир.

– Они только и годились, что на растопку, – сказал Стивен священнику. – Кстати, не знаю, как вы устроились у миссис Тернер, но, пожалуйста, по крайней мере, не отказывайте себе в дровах.

Элис не верила своим ушам. Он был добр к викарию. Может быть, нужно просто набраться терпения и муж вернется к ней? Он стал говорить о хижинах Ниссена, которые канадцы оставили в восточном конце парка, а один фермер их присвоил и стал там высаживать картофель каким-то новым способом.

– Хотя выращивание всего на свете – это епархия Элис, а не моя.

– Мой отец был ботаником, – объяснила она. – Специализировался на розах. Когда стали строить новые поселки, он начал работать над сортами, которые было бы удобно растить в маленьких садиках.

Впервые викарий улыбнулся по-настоящему, не из одной лишь вежливости:

– Создавать розы! Какая прекрасная работа!

– Да, но большая часть его работы пропала. Он, понимаете, жил в Кенте, и его дом, как и наш, реквизировала армия. О сохранении роз они не слишком-то заботились, ждали вторжения. Все сады и оранжереи были уничтожены.

Но она тут же добавила с улыбкой, передавая викарию тарелку:

– А вот – яблочный пирог! У нас есть пчелы, а значит, и мед. Нам посчастливилось.

– Еще как посчастливилось, – пробормотал Стивен еле слышно.

Она быстро глянула на него, не поняв, что он имеет в виду. Но викарий снова заговорил:

– А розы? Их тут можно выращивать?

– Здесь слишком ветрено.

– Но вы знаете, как создать новую розу?

Она улыбнулась.

– Да.

Перед войной они с отцом говорили о том, что она продолжит его дело, когда ему оно будет уже не под силу.

– Знаете, – вмешался Стивен, – на самом деле моя жена оказала нам большую честь. Она пожертвовала своим любимым садом и прогулкой, чтобы выпить с нами чаю.

Она поймала удивленное выражение на лице викария при этой внезапной смене тона.

– Простите, пожалуйста, – сказал он, пытаясь подняться из расшатанного кресла. – Мне нужно было выбрать более удобное время…

– Стивен просто пошутил! Правда же?

– Если бы за прогулки давали медаль, моя жена точно бы ее получила, – сказал Стивен.

Улыбка Элис стала еще шире, как будто тепло улыбки могло подавить внезапный озноб.

– Мистер Айвенс, вы уже со многими тут успели познакомиться?

– Я только что был у миссис Даунс, хотя мужа ее не застал – его внезапно вызвали, еще один младенец.

– Как чудесно! Вы знаете, миссис Даунс – медицинская сестра, и она часто подменяла пожилого врача, который работал здесь в войну. Все были очень довольны, потому что у нее чудесное чувство юмора. Она заставляла смеяться даже самых больных пациентов.

– Мистер Айвенс, – перебил Стивен, – а вам нравятся прогулки?

Это не был невинный вопрос. Священников не призывали, и если верить миссис Грин, в деревне уже постановили, что молодой викарий выбрал непыльную работенку. Но ведь он явно нездоров. Он проехал всего какую-то милю на велосипеде из деревни и вошел сюда совершенно изможденный и бледный.

Элис торопливо сказала:

– Вам, должно быть, некогда гулять.

Хотя на самом деле она не думала, что у него много работы. Все жители деревни моложе тридцати уезжали в город при первой возможности.

– Я пока осваиваюсь, – ответил викарий. – Но все, что я видел, мне очень нравится. Природа, цветы.

– Моя сестра говорит, – торопливо продолжала Элис, – что прошлым летом в Лондоне в воронках от бомб проросли цветы. Возле Сент-Джайлса были целые заросли папоротников, и наперстянки, и терновника.

– О-о, цветы, – протянул Стивен тем голосом, который она ненавидела. – Элис – настоящий специалист.

– Как и Стивен, – парировала она. – Его стихи описывали как по-вордсвортски утонченные и…

– От Вордсворта было бы куда больше толку, – перебил ее Стивен, – если бы он рассказал нам, как бороться с человеческим злом, а не расписывал красоты природы.

Она заставила себя рассмеяться.

– Вы бы слышали, как Стивен описывал подснежники в здешних лесах. Мы тогда только познакомились, и он рассказывал мне, как тысячи и тысячи подснежников мерцают в темном…

– Элис! Это было черт знает когда.

– Но чудо заключается в том, – продолжала она, стараясь, чтобы голос не срывался, – что, хотя подснежники такие хрупкие, даже на самой твердой почве они выживают, околдовывают нас своей красотой, дают надежду.

Она перевела дух.

– Но, мистер Айвенс, Оукборн совсем не похож на приход где-нибудь в Ист-Энде. Здесь у нас свои трудности…

Что она собиралась сказать? «Нас не бомбили. Наших детей даже не эвакуировали.

Но я тоскую по человеку, за которого вышла замуж».

Она предпочла безопасную банальность.

– Но по крайней мере, теперь, когда наступил мир, мы можем строить планы на будущее.

– Мир? – фыркнул Стивен. – Скажите ей, преподобный. Способность людей мучить своих ближних неисчерпаема.

– Стивен, пожалуйста, не надо этих зловещих пророчеств.

– Элис, ты имеешь хоть малейшее представление о том, что сейчас происходит во Франции? Может, ты хоть раз прочитаешь газеты, а не скользнешь по ним взглядом, прежде чем снова взяться за свои ботанические книжки?

«Ты любил слушать, – думала она, – как подснежники опускают головки, чтобы уберечь свою пыльцу от дождя и града, и у них нет зеленой чашечки, поэтому они выглядят как островки снега».

– У власти была одна шайка бесстыжих мерзавцев, – сказал Стивен, – а теперь другая. Коммунисты вешают коллаборантов. Голлисты ничем не лучше. Так же преисполнены ненависти, как те ублюдки, что были до них. Господи! Даже во время войны невозможно было удержать французов от того, чтобы они шли с оружием друг на друга. А теперь там просто бойня. Мы все там были варварами. Не только нацисты, – продолжал он, сверля яростным взглядом Элис и викария. – Испанцы, каталонцы, франки, вестготы. Ты что, не учила историю в этих своих школах?

Она заставила себя рассмеяться:

– Я ненавидела школу, как ты знаешь.

– Если бы люди не были такими чертовски невежественными, они бы понимали. Моя жена точно знает, где растет аконит, где играют детеныши ласки и где найти первые лесные анемоны. Но ей и в голову не приходит, что здесь – прямо здесь, в ее любимых садах и полях, откуда она приходит такая поэтичная, омытая светом луны и мерцанием звезд, – грабили и насиловали римляне, сюда явились орды викингов, творившие невообразимые зверства, вернее, вполне даже вообразимые в те дни. Даже в этом самом доме, внизу, в судомойне, есть наш собственный «тайник священника»[4], еще одно напоминание – если нам их мало – о том, как люди вечно пытают и истребляют друг друга. Везде одно и то же, всегда было и всегда будет. История повторяется и повторяется, потому что люди всегда найдут, за что ненавидеть друг друга.

Так вот почему он решил явиться на это чаепитие. Чтобы прочитать викарию проповедь о зле. Она хотела извиниться, сказать: «Он не всегда был таким. Он находил красоту в мире. Во мне».

– Подождите немного, – не унимался Стивен, – скоро мы снова начнем ненавидеть русских и захотим убивать теперь их. Или будем сносить что угодно, любые ужасы, просто потому что мы слишком апатичны, чтобы что-то отстаивать. А, преподобный? Вы согласны со мной?

Викарий опустил на столик чашку с блюдцем.

– Я… я не знаю, что ждет нас в ближайшие годы. Отчаянно надеюсь, что вы не правы.

– Конечно, вы надеетесь.

Элис бросила на мужа гневный взгляд. «Унижай меня сколько хочешь, – думала она, – но нашего гостя, который только что приехал в эту деревню, к нам, не смей».

Она сделала попытку отвлечь его на себя:

– Стивен когда-то совсем иначе говорил о моей любви к природе. Однажды, во время войны, его не было почти полгода, а потом он вернулся и привез прекрасное стихотворение о том, как я люблю гулять в любую погоду, и даже когда он находится за сотни миль от меня, я прилетаю к нему вместе с ветром, будь то яростный ураган, сбивающий листья, или нежный бриз…

– Хватит, Элис. Это был романтический вздор.

– О нет! – сказал викарий. – Как прекрасно писать о своей жене с такой любовью.

– Да, это было прекрасно, – сказала Элис. – То есть это и сейчас прекрасно.

Стивен не слушал. Он снял с полки маленький томик собственных стихов. «Пожалуйста, не надо», – подумала Элис. Вероятность, что викарий читает по-французски, стремилась к нулю.

– Вот, – сказал Стивен. – Отлично годится на растопку.

Викарий начал медленно перелистывать страницы.

– Спасибо большое, но мой французский ужасен.

– Точно как мой! – воскликнула Элис, чтобы сгладить неловкость.

Однако викарий, по всей видимости, не чувствовал никакой неловкости. Когда он повернулся к Стивену, на его лице читалась жалость:

– Я тоже думаю о новой войне. О том, как легко ненавидеть друг друга, как легко забыть, зачем мы здесь. И когда, когда….

На ужасное мгновение Элис показалось, что он потерял нить разговора. В тишине она слышала шум и надеялась, что это просто мышь пробежала под половицей или эхо донеслось из каминной трубы – там свили гнездо галки.

Наконец викарий снова заговорил:

– Когда я учился в богословском колледже, нам давали такое задание. Нас было двенадцать человек, и ни один из нас не мог покинуть помещение, пока не признает, что способен на убийство. И мы все признались в этом в конце концов – и не только потому, что проголодались. А потому что, боюсь, вы совершенно правы.

– И что же с этим делать? – спросил Стивен, откидываясь в кресле и соединяя кончики пальцев. «Словно надменный профессор экзаменует студента», – подумала Элис.

– Я молюсь.

– О чем же?

– Чтобы я мог измениться.

– В самом деле? Вы считаете, это поможет?

«Господи, пусть он уже перестанет», – взмолилась Элис.

Викарий негромко ответил:

– Я думаю, в каждом из нас живет эта страшная сила, и если мы сталкиваемся с чем-то, что ее разжигает, то вся эта чудовищная энергия может высвободиться, и мы окажемся способны убивать и пытать себе подобных. Мы все. Многие проходят по жизни, не подвергаясь этому испытанию. Поэтому я просто молюсь, чтобы Бог дал мне силу поступить правильно, если меня это испытание настигнет.

– Значит, – не отступал Стивен, – когда упадет бомба…

– Если упадет бомба, – прервала его Элис. – Стивен уверен, что атомной войны не миновать. То, что случилось в Японии, случится снова.

– Я оказался прав насчет той войны, – сказал Стивен. – Но меня никто не слушал.

На это Элис нечего было возразить.

Он и впрямь оказался прав. Уже в начале 1937-го он пришел в отчаяние. Почему его коллеги по Министерству иностранных дел не видят того, что находится у них прямо под носом? Что зло уже шагает по Европе и любое соглашательство играет на руку Гитлеру? Он лежал без сна, они разговаривали об этом до утра. Она брала его лицо в ладони, ласкала его, успокаивала и говорила себе: «Что бы ни случилось, ничто не сможет разрушить нашу любовь».

Ее муж неотрывно смотрел на викария – казалось, он взглядом старался заставить его говорить. Вот это он делал на войне? Заставлял людей говорить?

Однако ее страхи отступили, когда, словно в ответ на ее молитвы, мужу пришлось прерваться. Миссис Грин вошла в комнату и сказала, что сэра Стивена просят к телефону. Они все поднялись, и Элис пошла провожать викария к двери, терзаясь тем, какой прием ему оказали.

– Позвольте мне отвезти вас домой, – сказала она, чтобы хоть как-то загладить их вину.

– Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь обо мне.

Она наблюдала, как он уезжает на велосипеде. Он отказался с такой твердостью, что на какое-то мгновение ей показалось: это он беспокоится о ней.

Глава 4

В доме под названием Олд-Дауэр, фасад которого выходил на общинный луг, Джейн Даунс услышала, как ключ поворачивается в двери – вернулся домой ее муж, доктор. Прихрамывая, Джонатан зашел в кухню.

– Ужин еще не готов? – спросил он.

Ответ на этот вопрос был настолько очевидным, что Джейн едва не швырнула в него утюгом. Однако вместо этого сказала с улыбкой, разглаживая его рубашку:

– Еще нет, милый.

Тем временем Джулиет, их младшая дочь, начала играть рождественскую песенку о добром короле Вацлаве.

– О господи! – раздраженно воскликнул Джонатан. – Пасха на носу. Можно было уже выучить мелодию.

– Я поговорю с ней, – отозвалась Джейн, размышляя, нельзя ли не гладить свое шерстяное платье. Нет, пожалуй, нельзя.

Джонатан склонился к угасающему очагу.

– Ну и холодина! – Он попытался разворошить тлеющие угли и выронил кочергу, выпустив в комнату целое облако золы.

– Я уберу, – сказала она, глядя, как он пытается наклониться.

– Не суетись. Слушай, Джейн, невозможно разжечь хороший огонь на вчерашней золе, нужно чистить камин.

До войны – надо бы научиться перестать думать об этом, – но до войны камин всегда был вычищен. До войны на кухне хозяйничали две горничные в аккуратных черных платьях. Посуда сверкала, стол был накрыт, постельное белье пахло свежестью, полы были чисто выметены, ужин приготовлен. Запах горелой шерсти вернул ее к реальности.

Она посмотрела на испорченное платье. Когда-то это был дом ее родителей. Она выросла здесь и вернулась сюда осенью 1940 года, потому что ее собственный дом в Баттерси, где они с Джонатаном счастливо прожили почти пятнадцать лет и родили трех детей, был разбомблен в ночь на второе ноября – ровно в три минуты второго. Она нашла на развалинах остановившиеся часы.

– Джулиет! – заорал Джонатан, когда дочь вновь налегла на педаль фортепиано. – Умоляю, дай нам передохнуть!

Горничных давно и след простыл – они пошли на фабрики, чтобы вместе с подружками делать бомбы, и никто из них не вернется в услужение, даже если бы ей было чем им платить.

– Мам! – Кристофер, их средний сын, положил тетрадку с французскими упражнениями на гладильную доску. – Проверишь меня?

– Конечно, но… – Ужина по-прежнему не было, в раковине громоздилась посуда, надо было запереть кур и выгулять собаку. – Может, пусть папа проверит? Он лучше меня знает французский. Джонатан!

– М-м-м, – протянул тот, переставляя протез с таким стоном, что его, подозревала Джейн, услышали в соседней деревне.

– Поможешь Кристоферу с французским?

– Да ладно, не надо, – сказал Кристофер. – Я не…

– Не что? – нахмурился отец.

«Не хочу твоей помощи, – подумала Джейн. – Не хочу, чтоб ты был здесь. Не хочу, чтоб ты жил в этом доме».

– Дорогой, – сказала Джейн сыну, – давай-ка посмотрим, что у тебя там?

Кристофер просверлил ее взглядом.

– Кристофер! – рявкнул Джонатан. – С тобой мать разговаривает!

«Да не ори ты на него как фельдфебель», – молча взмолилась Джейн.

– Вчера было несовершенное будущее время, – сказала она. – Сегодня тоже?

Кристофер закатил глаза.

– Зачем бы я стал учить дважды одно и то же?

– Прекрати разговаривать с матерью таким тоном!

– Может, пойти в гостиную, там потише? – предложила она. – И давай я сделаю чаю, Джонатан, чтобы ты согрелся. И вот еще, – сказала она Кристоферу, открывая буфет и доставая оттуда упаковку лимонной карамели. – Вот, возьми.

Кристофер выразительно дернул плечом, всем своим видом говоря: я знаю, что ты пытаешься меня подкупить. Ему было почти шестнадцать, он уже вырос выше нее, но такой худющий и весь как пружина. Сколько ему предстоит боли и радости, подумала она, подавляя желание обнять сына, который пытался отказаться от ее липкого подношения и наказать ее за то, что она пытается вынудить его общаться с отцом.

Но конфету он все-таки взял.

– Скажи матери спасибо, – сказал Джонатан.

– Он сказал, – соврала она, снова подавив желание коснуться бледной веснушчатой щеки.

– Что ж, оставим тебя в покое, – проворчал Кристофер, хлопая дверью.

Ее старшее дитя, восемнадцатилетняя Элеонор, вошла в кухню с учебником биологии.