Они без лиц

Арм Коста

Они без лиц

Глава 1. Последний рейс

Сентябрь 1947 го выдался на редкость промозглым. С рассвета небо затянуло свинцовыми тучами, и мелкий дождь, будто просеянный сквозь сито, беспрестанно сыпал на перрон станции «Веретьево». Железнодорожные рельсы, потемневшие от влаги, уходили вдаль, теряясь в серой пелене тумана. На запасном пути, словно забытый всеми странник, стоял поезд №1727 – состав из шести вагонов, вёзший инженеров, рабочих и несколько семей переселенцев в новый промышленный район за Уралом.

В 5:10 началась посадка. Вагоны постепенно наполнялись людьми: в первом – группа инженеров проектировщиков, направлявшихся на строительство гидроузла. Во втором – бригада монтажников с семьями. В третьем – семьи переселенцев, получивших жильё в новом посёлке. Четвёртый и пятый – грузовые, с оборудованием и стройматериалами. Шестой – служебный, с бригадой локомотива и дежурным по составу.

Пассажиры кутались в плащи и шинели, переговаривались приглушёнными голосами. Многие нервничали: рейс был внеплановым, а погода – непредсказуемой.

– Слышь, Петрович, – шёпотом спросил один из монтажников, оглядываясь на туман, – а тебе не кажется, что всё это… не к добру?

– Брось, – махнул рукой Петрович, затягиваясь махоркой. – Просто дождь. Скоро распогодится.

Но дождь не прекращался.

В 5:45 машинист Иван Григорьевич Воронцов, ветеран войны и опытный железнодорожник, поднялся в кабину паровоза. Он проверил давление в котле, уровень воды, смазал механизмы. Всё было в норме.

В 6:00 диспетчер станции, старший лейтенант НКВД Михаил Серафимович Громов, лично осмотрел состав. Он задержался у третьего вагона, где сидели переселенцы, и пристально вгляделся в лица женщин и детей.

– Всё в порядке? – спросил он у проводника.

– Так точно, – ответил тот, вытягиваясь по стойке смирно. – Пассажиры на местах, багаж проверен.

Громов кивнул, но что то в его взгляде осталось тревожным.

В 6:10 проводники закрыли двери вагонов. Пассажиры заняли места, кто то достал еду, кто то прижался к окну, наблюдая за дождём.

В 6:15 Громов подошёл к машинисту.

– Иван Григорьевич, – тихо сказал он, – будьте бдительны. Если что – сразу докладывайте.

Воронцов нахмурился:

– Что именно должно случиться?

– Не знаю. Но… чутье подсказывает.

Он не стал объяснять. Вместо этого достал блокнот, записал что то, оторвал листок и сунул его в карман машиниста.

– Если что – по этому номеру. Только в крайнем случае.

В 6:17 поезд тронулся.

Первый километр прошёл спокойно. Дождь усилился, капли стучали по крыше вагонов, колёса ритмично отбивали такт. Пассажиры начали засыпать, убаюканные монотонным движением.

В 6:20 поезд миновал полустанок «Сосновка». Дежурный, стоя под навесом, махнул флажком – всё в порядке.

В 6:22 состав въехал в зону густого тумана. Видимость упала до нескольких метров. Воронцов снизил скорость, включил гудок.

В 6:23 он передал в диспетчерскую: «Прохожу переезд у Чёрного лога, всё в норме».

Это было последнее сообщение.

В 6:25 произошло нечто необъяснимое.

Позже, свидетели (их было трое) описывали это по разному:

Старик Ермолай, сторож полустанка, утверждал, что видел, как поезд вдруг стал «прозрачным», будто стеклянный. Вагоны начали мерцать, словно изображение на неисправном экране, а затем растаяли в тумане, оставив после себя лишь странный запах – как от перегоревшей проводки и сырой земли.

Девочка Женя, игравшая у путей, рассказала, что из тумана вышли «люди без лиц» – фигуры в длинных плащах, без глаз, ртов и носа. Они молча смотрели на поезд, пока он не исчез. Когда Женя закричала, фигуры обернулись, и она почувствовала, как её сердце остановилось от ужаса.

Сержант НКВД Петров, дежуривший на переезде, попытался догнать состав на мотоцикле. Он проехал около километра, но затем резко остановился. Вернулся через час, белый как полотно, и прошептал: «Там дорога идёт вверх. Но не в небо – в другое место». Его слова записали, но тут же засекретили.

В первые часы после исчезновения диспетчер Громов понял: что то не так. Он попытался связаться с поездом – тишина.

В 6:45 он отправил на поиски бригаду путейцев.

В 7:15 они вернулись с докладом: рельсы целы, никаких следов крушения, на переезде – странные следы, будто кто то провёл по земле чем то острым, вычертив непонятные символы.

Чуть помолчав, добавили:

– Воздух пахнет озоном и землёй.

Громов немедленно доложил в Москву.

В 8:00 информация легла на стол замминистра путей сообщения. В 8:30 – дошла до НКВД. В 9:00 – о ней знал Сталин.

На станции начали скапливаться люди: сотрудники госбезопасности, военные, инженеры. Прибыл специальный отряд для оцепления зоны.

Местных жителей эвакуировали. Семьи переселенцев, чьи родные были в поезде, метались в истерике. Одна женщина, потерявшая мужа и двоих детей, билась в рыданиях:

– Верните их! Верните!

Но вернуть было уже нечего.

В первые сутки после исчезновения поезда начали происходить необъяснимые вещи.

Часы на станции стали идти вразнобой: одни спешили, другие отставали, третьи – тикали назад. Радиоприёмники ловили странные помехи, из которых иногда прорывался шёпот: «Мы всё ещё в пути». Ночью над Чёрным логом видели тусклое свечение, похожее на северное сияние, но без цветов – только бледный, мертвенный свет.

Один из инженеров, прибывший для осмотра путей, заметил нечто странное: рельсы в месте исчезновения искривились, будто их потянуло в какую то иную плоскость. Он попытался измерить угол отклонения, но прибор показал абсурдные значения – больше 180 градусов.

– Это невозможно, – сказал он, перепроверяя данные. – Рельсы не могут так изгибаться. Это… будто они ведут не вперёд, а внутрь.

Его слова передали наверх. Их засекретили.

К вечеру 27 сентября были выдвинуты три основные версии:

1. Диверсия. Предполагалось, что враги народа могли устроить подрыв или использовать секретное оружие. Но следов взрывчатки не нашли.

2. Природное явление. Некоторые учёные допускали, что в районе Чёрного лога мог возникнуть аномальный вихрь, способный «поглотить» материю. Однако доказательств не было.

3. Сверхъестественное. Эту версию вслух не произносили, но в закрытых докладах упоминалось: «Возможно, имело место вмешательство сил, не поддающихся научному объяснению».

Ни одна из версий не давала ответа.

В тот же день, около 20:00, Иосиф Виссарионович Сталин, выслушав доклад, не произнёс ни слова. Он медленно подошёл к окну, затянутому тяжёлыми шторами, и долго смотрел на мокрый асфальт двора.

– Проверьте ещё раз, – наконец произнёс он, не оборачиваясь. – Всё. До последней детали.

Затем взял лист бумаги и написал несколько строк. Записку запечатали в конверт с грифом «Совершенно секретно».

К полуночи станцию оцепили полностью. Никого не впускали и не выпускали.

В 2:17 дежурный радист услышал в эфире странный сигнал. Он записал его, но разобрать слова не смог – будто кто то говорил на незнакомом языке, перемежая речь гудками поезда.

В 3:44 на путях появился туман. Он двигался против ветра, медленно, словно ощупывая рельсы. Один из солдат, стоявший в карауле, закричал:

– Там кто то есть!

Он указал на силуэт, мелькнувший между вагонами.

Глава 2. Тени на рельсах

После того как солдат крикнул о неясном силуэте между составами, на станции поднялась суета. Караульные бросились к месту, где, по словам часового, мелькнул неведомый гость. Но там никого не оказалось – только густой туман, медленно стелющийся по рельсам, словно щупальца невидимого чудовища.

Дежурный по станции, старший лейтенант Громов, приказал включить прожекторы. Лучи света пробивали молочную пелену, выхватывая из неё лишь капли дождя и дрожащие тени.

– Никого, – доложил сержант, вернувшись после осмотра. – Но… там холодно. Не как от дождя – как будто из могилы тянет.

Громов нахмурился. Он достал блокнот, записал: «27.09.47, 03:47. Наблюдение солдата №12 (Фадеев). Объект не идентифицирован. Температура в зоне А на 3° C ниже фоновой».

В ту же минуту рация зашипела.

– Центральный, приём, – вызвал Громов.

Тишина. Затем – треск, и сквозь помехи прорвался голос:

– …всё ещё в пути… здесь нет времени… если слышите – не ищите нас…

– Кто это?! – рявкнул Громов в микрофон. – Доложите позывной!

Ответа не было. Только гул, похожий на стук колёс, медленно затихающий в эфире.

К утру на станцию прибыли учёные из специальной комиссии. Их возглавлял профессор Х – мужчина в круглых очках, с бледным лицом и нервным тиком в уголке рта. Он не представился по имени, только бросил:

– Начнём с замеров.

Команда развернула аппаратуру: магнитометры, спектроанализаторы, счётчики Гейгера и странные устройства с циферблатами и стеклянными колбами, наполненными мерцающей жидкостью.

Первые результаты шокировали.

Магнитное поле в зоне исчезновения колебалось с нерегулярной частотой, иногда достигая значений, невозможных для земной коры.

Радиационный фон оставался в норме, но датчики фиксировали всплески неизвестного излучения – короткие, как вспышки, и не поддающиеся классификации.

Температура в радиусе 50 метров от путей была на 2–4° C ниже окружающей.

Воздух содержал повышенное количество озона и… частиц, похожих на космическую пыль, но с аномальным изотопным составом.

Профессор Х долго изучал данные, затем тихо сказал:

– Это не авария. Это… прокол. Как дыра в ткани реальности.

Тем временем НКВД продолжало допросы.

Старик Ермолай (сторож полустанка) твердил одно:

– Он стал прозрачным. Сначала окна засветились, потом вагоны будто растворились. А туман… он поглотил их. И тишина. Такая тишина, что уши заложило.

Когда его спросили, видел ли он ещё что то, он вдруг замолчал, уставившись в угол комнаты.

– Там, – прошептал он. – Там стоит.

Агенты переглянулись. В углу никого не было.

Ермолая увезли на дополнительное обследование. Через два дня он умер в камере – сердце остановилось без видимых причин.