Один морозный понедельник

Лира Оскольская

Один морозный понедельник

Чёртово окно

День. Очередной морозный понедельник в череде бесконечных зимних дней. Я сидел за компьютером, пытаясь отдохнуть от вечной, утомительной проектной рутины. Да, строить графики и анализировать данные – занятие, в котором нет ни капли интриги, ни намёка на что-то живое.

Отведя взгляд от мерцающего экрана к окну, затянутому лёгким, почти прозрачным тюлем, я замер. По небу, холодному и ясному, плыли облака… не зимние, тяжёлые, а весенние – невесомые, светлые, перламутровые. Они были как дыхание. И в ту же секунду мне вспомнилась она…

Она… Да. Та самая весна. Та, в которой я… не был счастлив. Та, которая навсегда погребла под собой мою юность и наивность. И самый горький вопрос, который не даёт покоя: почему же она до сих пор не отпускает меня? Столько лет… Вот он я – сижу за компьютером, строю из себя успешного карьериста, пытаюсь убедить в этом и себя, и весь мир. А тогда… Тогда я бы отдал всё, что у меня было и чего не было, за один лишний час. Всего один час, чтобы молча смотреть на эти плывущие облака… Рядом с ней.

Чёртово окно. Оно всегда показывает то, чего уже не вернуть. Я с силой откинулся на спинку кресла, пытаясь отбросить наваждение. Вернул взгляд к мерцающему монитору, к клеткам таблицы, к цифрам, которые должны были что-то значить.

Но черт возьми… Её лицо. Оно не уходило, проступая сквозь строки отчёта, как водяной знак на бумаге. Пальцы застыли над клавишами, потом начали судорожно постукивать, выдавая лишь бессмысленные сочетания букв. Концентрация была разбита вдребезги. Тогда я, почти не отдавая себе отчёта, полез в архивы. Глубины системных папок, старые, давно не открывавшиеся файлы. С документами у меня всегда был идеальный порядок – любая папка находилась за два клика. Но эта… Эту я никогда не мог найти по логичному пути. Её приходилось искать вручную, каждый раз заново вспоминая запутанный путь. «Весна_10»… Папка с фотографиями десятилетней давности. С той самой весны. Рука на мышке дрогнула, предательски задрожал указательный палец. Курсор замер на иконке папки.

«Не надо так, – резко одёрнул я себя мысленно. – Это просто фотографии. Всё это уже давно прошло. Закончилось». Разум твердил одно, а пальцы, будто живые существа с собственной волей, уже делали двойной щелчок. Папка раскрылась мгновенно, и среди скучных текстовых файлов, как вспышки света, начали проявляться маленькие превью-иконки. Взгляд, уже не мыслящий категориями «надо» или «не надо», на автомате сканировал ряды. Искал одну. Ту самую. Где она стоит, чуть склонив голову, у крыла темно-синего «жигуля» моего отца. Ту машину я, с трепетом и гордостью, выпросил на тот самый день – наш день, который мы решили провести на природе. Я помнил всё. Тёплую, доверчивую ладонь в моей руке и то, как крепко я её сжимал, будто навсегда. Я помнил её улыбку, обращённую ко мне, и невесомость моего прикосновения к её щеке.

И вот она – та самая фотография. Единственная, которую я не удалил тогда в порыве отчаяния, а позже уже не смог найти сил стереть. На ней она стоит, прислонившись к крылу машины, и смотрит не в объектив, а чуть в сторону, на того, кто был за кадром. На меня. Ветер того дня растрепал её светлые, почти льняные волосы, и одна прядь упала на щёку. Она не стала её убирать. Губы тронула улыбка, не широкая, а смущённая, будто пойманная врасплох этим солнечным днём, этой внезапной свободой, этим моим взглядом. На ней была простенькая синяя кофта, которая казалась мне тогда самой красивой на свете. В её глазах, узких от улыбки, стояло то самое выражение – смесь доверия, лёгкого смущения и абсолютного спокойствия, будто в этот миг её мир был полным и правильным. Я помнил запах её духов – лёгкий, как раздавленная стебелька полыни, смешанная с весенней сыростью.

Я сидел, уставившись в экран, пока палец сам собой не провёл по изображению её щеки. Холодный, безжизненный пиксель. Ни тепла, ни шевеления ресниц. Только цифровой архив, запертый в глубине жёсткого диска.

"Довольно", хрипло прозвучал мой собственный голос в тишине кабинета. Резким движением я закрыл папку, затем, все окна на рабочем столе, обнажив ровную, безличную картинку по умолчанию: какой-то космический пейзаж, туманность. Без лиц. Без воспоминаний.

Я сделал глубокий вдох, выдох, почувствовав, как грудная клетка сдавливает что-то тяжёлое и неподатливое внутри. Затем потянулся за кружкой с давно остывшим кофе, сделал глоток. Горечь разлилась по языку, вернув к реальности – к морозному понедельнику, к проекту, к дедлайну, который никуда не делся.

Пальцы снова легли на клавиатуру. На этот раз они слушались. Они начали печатать. Сначала медленно, с пробелами, будто пробиваясь через толщу ваты в голове. Потом быстрее. Формулы, цифры, логические цепочки. Я погружался в знакомую муть аналитики, как в ледяную воду, позволяя ей захлестнуть сознание, вытеснить всё лишнее. Работа. Только работа. Это был единственный проверенный способ не думать. Не чувствовать.

И так, клик за кликом, я дотянул до вечера. До того момента, когда солнце, скрывавшееся за облаками весь день, вдруг прорвалось к горизонту, заливая мир густым янтарным светом. Пришло время идти домой.

Я выключил компьютер, натянул пальто и вышел на улицу. Воздух, морозный и острый, обжёг лёгкие после спёртой комнатной атмосферы. И я замер.

Солнце, огромное и рыжее, как расплавленный металл, медленно тонуло в дымке горизонта. Оно не просто садилось – оно гасло, растворяясь, оставляя за собой мазки багрянца и охры по небу. Красиво. Невыносимо красиво. Именно таким был закат в тот день.

Я глубже засунул руки в карманы и побрёл к автобусной остановке. Шаги по хрустящему снегу отдавались в такт неторопливому биению сердца. А в голове, вопреки всем усилиям, зазвучала тихая, навязчивая мелодия – та самая, что играла тогда в машине по дороге назад. И с каждым шагом, с каждым вздохом, пропитанным холодом и запахом вечернего города, стена, которую я так старательно выстраивал весь день, начинала трещать по швам. Потому что в тот день…

В этот день мы впервые поцеловались.

Неловко, торопливо, испуганно смеясь, когда закат уже почти погас и в салоне пахло хвоей, землёй и её духами.В этот день мы впервые ощутили всю глубину, всю бездонность того, что было между нами.

Ощутили кожей, дыханием, дрожью в пальцах. Нам казалось, что мы открыли новую вселенную, которая принадлежит только нам. Я стоял на остановке, сжимая виски ладонями, не в силах выдержать яркость этой внезапно ожившей киноплёнки. Автобус, проносясь мимо, осветил меня фарами на мгновение слепящими, беспощадными. Я его даже не заметил.

Я смотрел вслед красным огням ускользающего автобуса, пока они не растворились в вечерней темноте. В груди что-то ёкнуло – досадливо и глупо. «Чёрт… – выдохнул я, и пар от дыхания повис в воздухе облаком. -Ладно. Пройдусь пешком. Надо выветрить эту… всю эту шелуху из головы. Да и продукты купить пора».

Я тронулся с места, стараясь идти быстро, почти спортивно. Ноги врезались в снежный наст, ритмично поскрипывая. Хлеб, молоко, яйца, сыр, – я стал мысленно перебирать список, как мантру. Паста, томаты, кофе… кофе почти кончился. Я сосредоточился на этом с обыденной важностью, пытаясь зацементировать сознание простыми, понятными вещами: купить еды, дойти, согреть ужин, лечь спать. Завтра будет новый день, понедельник кончится, начнётся вторник. Всё как обычно.

Но сквозь этот назойливый внутренний шопинг пробивалось другое. Сквозь скрип снега слышался её смех. В оранжевом свете фонарей мерещился не цвет упаковки молока, а отблеск в её глазах, когда она смотрела на закат. А холодный воздух, который я так жадно вдыхал, чтобы «очистить голову», пах не городской зимой, а той самой весенней сыростью, полынью и бесконечностью.

Я шёл, сжимая в кармане руки в кулаки, понимая, что проигрываю. Что продукты не спасут. Что путь домой сегодня будет бесконечно длинным. И тогда меня накрыло по-настоящему. Не уколами, а целой лавиной. Да, мы целовались. Да, говорили о любви. Но это был день, где я не был счастлив. Не был.

Потому что даже тогда, в тот самый момент, когда её губы коснулись моих, где-то на самом дне, в червоточине души, сидела ледяная дробинка страха. Страха, что я её недостоин. Что всё это – ошибка. Что я не смогу быть тем, кем она меня видит. И этот страх отравлял каждый миг. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть. Боялся сказать лишнее слово. В моих объятиях была не только нежность, в них был ужасный, всепоглощающий ужас потерять то, чего я едва успел коснуться.

И именно этот страх, в конце концов, и заставил меня оттолкнуть её. Лучше разрушить всё самому, чем ждать, когда оно разобьётся от моей же неидеальности. Так казалось тогда.

Я остановился посреди тротуара… Холод проникал сквозь подошвы, через пальто, но он был ничто по сравнению с тем внутренним морозом, что поднимался из памяти.

«Чёртов дурак… » – прошипел я себе под нос, и голос сорвался на хрип. Одна секунда. Одна секунда гнева, отчаяния, малодушия и я разрушил всё.

Я тряхнул головой, будто сбрасывая с себя гипнотический сон, и снова зашагал. К супермаркету. Надо признать: я тогда не был слабаком. Для своих лет проворный, нагловатый, даже, парень. Я нравился девчонкам, и она… она меня заметила сразу. Не как все. Её взгляд был другим – не оценивающим, а видящим. И я… я от этого взгляда бегал. Отшатывался. Прятался за плоскими шутками и напускным пофигизмом. Потому что он был невыносим. Он заставлял меня чувствовать себя настоящим, а я к этому был не готов. Гораздо проще было сломать всё, чем однажды увидеть в её глазах разочарование.

Дверь супермаркета с шипением разъехалась передо мной, выплеснув в лицо волну тёплого, затхлого воздуха, пахнущего хлоркой, хлебом и тоской.

Я шёл вдоль молочных рядов, машинально хватая с полки пачку масла, но внутри бушевало. Всю свою жизнь я всё раскладывал по полочкам. Файлы, планы, эмоции, будущее. Всё должно было быть предсказуемо, безопасно, под контролем. Но она… её я не мог контролировать. Ни её внезапный смех, ни её упрямый взгляд, ни то, как она выбивала почву из-под моих ног одним невинным вопросом.

«Дурочка… – мысленно выдохнул я, и на губах, к собственному удивлению, дрогнуло подобие улыбки. – Она же специально провоцировала». Выводила из равновесия. Заставляла чувствовать то, чего я так боялся. Она хотела живого человека, а не идеально отлаженный механизм. И я, вместо того чтобы сдаться этому хаосу, этому счастью… начал ломать. И себя, и её, и всё, что между нами.

Я замер посреди ярко-освещённого зала, сжимая в руке холодную пачку масла. Кругом суетились люди, гремели тележки, но для меня всё это слилось в белый шум. Перед глазами стояла только она – с непослушными ветром волосами и вызовом в глазах. Ах, эта весна… Она была как гроза – ошеломляющая, очищающая и разрушительная. И я, вместо того чтобы научиться танцевать под её дождь, попытался построить над собой глухую, душную крышу. И задохнулся в ней на десять долгих лет.

Я пошёл к кассе, встал в хвост недлинной очереди. Вы никогда не думали, что творится в головах людей, молчаливо ждущих своей очереди? Этот мужчина в потрёпанной куртке – он считает копейки или вспоминает чей-то смех? А девушка с наушниками -она глушит музыкой внешний шум или внутреннюю панику? Мы все здесь, каждый со своей вселенной боли, надежды, усталости, закупоренной под сводами черепа. А я стою в своём хорошем, но уже не новом пальто, высокий, с тёмными, давно не стриженными волосами. Моё лицо (я знаю это по утрам из зеркала) несёт на себе неизгладимую печать – смесь глухого гнева и старой, выветренной меланхолии. Что они про меня думают? – мелькнуло вдруг. Чопорный мужик. Надутый. Пафосный тип, который мнит себя важнее других.

«Пф… – чуть не фыркнул я вслух. – Какой же бред. Какая разница? »

Но в этом и был весь ужас. Раньше – ей было важно, что я думаю. Мне было важно, что думает она. Была эта невидимая, жгучая связь внимания. А теперь… теперь я просто объект для чьих-то мимолётных догадок в очереди за молоком. Вселенная сжалась до размеров нейронной сети, которая безостановочно жуёт саму себя. И никому до этого нет дела.

Кассирша, не глядя, бросила: «Тысяча сто сорок два рубля». Я протянул карту. Раздался короткий, безразличный писк одобрения. Транзакция завершена. Я попытался улыбнуться уставшей кассирше и пробормотать что-то вроде «спасибо, хорошего дня», но мышцы лица, давно отвыкшие от искренности, дрогнули в какой-то кривой гримасе. Получилось нечто язвительное и фальшивое.

– Не задерживайте, – тут же, сзади, раздался нетерпеливый, сдавленный голос. – Не задерживайте очередь.

Я резко кивнул, сунул чек в карман, собрал покупки в пакет и, почти не глядя, пошёл к выходу. Не задерживай. Не задерживайся. Не нарушай ход вещей. Правило, которое я усвоил назубок. Тогда и сейчас.

Дверь снова разъехалась, выпуская меня обратно в холод. Янтарный свет заката давно погас, теперь небо было чёрным, пронзительно-ясным, усыпанным ледяными точками звёзд. Я сделал шаг в эту темноту, и тяжёлая дверь закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком.

А я… а я всё так же был не счастлив. Всё так же. За десять лет, за тысячу попыток забыть, за сегодняшнюю бурю – ничего не изменилось в самой сердцевине. Я нёс этот холод внутри, как вечный заряд.

До дома оставалось минут десять небыстрой ходьбы. Я шёл, и скрип моего снега был единственным звуком во вселенной. И тогда мимо, пыхтя двигателем, проплыл тёмно-синий «жигуль» – точь-в-точь как у отца тогда. Он медленно скрылся за поворотом, оставив после себя облако выхлопа и тишину, которая стала вдруг абсолютной. Я остановился. И поднял голову к звёздам, таким далёким и безразличным. А что, если бы я тогда всё же не уехал, оставив её?

Не повернул ключ зажигания, не сказал тех последних, намеренно ранящих слов. Не сделал того единственного шага, который отделил «до» от «после» навсегда. Что, если бы я остался? Просто стоял бы с ней под этим весенним небом, пока не кончатся облака, не кончатся слова, не кончится ночь… а потом началось бы утро, и ещё одно утро, и целая жизнь?

Вопрос повис в ледяном воздухе, не находя ответа. Его и не могло быть. Потому что я уехал. И теперь мне оставалось только нести этот пакет с молоком и хлебом по тёмной улице – в свою пустую, тихую квартиру, где меня ждал только мерцающий экран и ещё один такой же день.

Я вздохнул, увидев, как моё дыхание на миг затмило звёзды, и пошёл дальше. В руке неловко потяжелел пакет с продуктами на один ужин, на одно утро. Впереди темнел подъезд моего дома.