Жизнь-житуха в зарисовках обывателя (до – 1991 – после)

Внешне, в сравнении с другими животными, человек – урод. Однако считать себя таковым человеку обидно, и он так не считает. Человек – венец природы и т. д. Но ведь ясно, что человек ценен мозгами, интеллектом; мозг определяет всё остальное, включая трудовые навыки. Зародившись в недрах человеческого организма, сознание-мысль, эволюционно развиваясь, должно, вероятно, постепенно освобождаться от биологических, материальных в нашем понимании связей. В конечно итоге одну из возможных целей развития можно считать отделение сознания от телес. Грубо говоря, появится высший тип жизни – Сознание, без всякой привычной нам плоти.

Сознание как форма жизни.

Практика? Деятельность? Сознание, отделившись, вполне может извне руководить остальным миром на правах высшей материи.

Прогнозы, прогнозы… Всегда любопытно пофантазировать; особенно по большому счету, на миллионы.

Есть научный прогноз. Когда он не сбывается, ставится новый; и так бесконечно. А несбыточность на далёкие годы гарантирована хотя бы ограниченностью мысли, знаний в сравнении с прогнозируемым будущим. Таким образом, неизбежно возникновение новых и новых идей, новых и новых мировоззрений.

Когда-нибудь во имя гуманности мы не будем убивать животных и жрать их мясо, скрежетя сотнями зубов в пищеблоках огромной вместимости, похожих в этот момент на мясоперерабатывающие фабрики. Неплохой, между прочим, прогноз, только, пожалуй, заведомо несбыточный.

А человек набивает и набивает утробу. Пока, на данном уровне, звериная сущность для нас естественна.

Но ведь должен, в конце-концов, придти и ей конец.

АВАРИЯ

(окончание)

Едва потерпевшего, водителя легковушки, увезли, прибегла его супруга с внучкой и запричитала во весь голос. Авария случилась на оживленной улице, на окраине города. Когда, каким образом супруга смогла узнать и примчаться? Нет ответа. Разве что чистая случайность – оказалась рядышком.

22.06.1987.

ГДЕ БРОСИТЬ ЯКОРЬ

Жил человек в северном городе, что среди тайги. Подошла пора увядания. Где закончить последние годы? У себя дома? Думал человек, и решил, что очень уж тоскливо, одиноко будет ему зимою, весною, осенью, в холодные темные кислые дождливые дни; а сидеть в железобетонной норе-квартире и дремать в кресле перед телевизором с упавшей на колени книге – верх ничтожества. Можно было бы, наверное, заниматься литературой, копаться в архивах и т. д. и т. п. и тешить себя тем, что дни насыщены.

Но старость есть старость, необъятного не объять. Да и особенность сей поры в том, что ищет душа природного простора, тишины, уединения. Лес. солнце, поляночка, речка, стога, поля. Думать хочется матушкой-землей, что примет тебя скоро в одной из могилок.

И решил человек уехать с Севера. Прибыл в Волгоград, получил квартиру. Тепло. Даже жара летом. Волга течёт – Волга-Волга… Вроде бы то, что надо. Но что-то подсаживает в душе. Вокруг степь да степь, ветры. А хочется пройтись по лесу, настоящему, не по насаженному, встретить муравейник, лесной речек, вспугнуть зайчишку. Но – степь да степь кругом.

Затосковал человек.

И поехал еще южнее, где лето почти круглый год. Живи, радуйся. Море плещется. Вот тебе покой и уединение. Но и тут, средь лакированной, ухоженной, ухоленной природы не нашел человек отдохновения.

В тайгу опять потянуло, в тот самый город прибыл обратно.

И началось всё с начала.

Тогда направил стопы свои человек на родину малую, туда, где родился, но жил очень мало. Но не приняла его родина малая, и он её не принял.

Переключился на душу свою после этого, и в этом нашел спасение. Не в географии дело, – сказал себе, поразмышлявши. В людях. В том, с кем живешь, кто живет с тобой. Кто они – близкие и не близкие люди? Хороши они, любимы – и айсберг будет тебе счастливым пристанищем. Жестоки, подлы – и средиземноморские субтропики не спасут от несчастной смерти.

25.06.1987.

ТАМ, ГДЕ БЫЛИ ПЕСКИ

Там их раньше не было. На месте Каракумов лежали зеленые ковры, средь которых располагались островки Парфянского государства. Начались побеги. Войны. И люди добились вот чего: земля начала умирать, и чрезвычайно стремительно. Появилась пустыня. И пока она не собирается сдаваться на милость спохватившимся.

Пустыней грозит обернуться деятельность человека-варвара.

ЩЕЛЬ

Если сверху смотреть: узкая извилистая ущельевая мало чем примечательная нитка. А шагаешь по низу Барсого ущелья – впечатляет, и весьма. Преодолеваешь выступы, лезешь по обрывам, шугаешь змей, забираешься по лесенке – уважаешь себя оченно. Красоты вертикальных скал вбираешь в душу свою.

А смотришь сверху: ползёт таракашка, тщится, пыхтит.

ВОРЧАНИЕ ЕСТЬ ПРИМИТИВНОЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЕ

Или – ограниченное философствование. Ворчун пытается осмыслить факт или явление, даже обобщить, но делает это на рыбьем уровне.

Ворчание присуще старикам, что неудивительно. К старости человек мудреет. Обозревает внутренне свой опыт, свои знания, познания, сведения.

Делает выводы.

Его уже мало интересуют детали; его интересует явление.

Когда человек перестает восхищаться чудесами природы, когда спокойно, как мамонт, воспринимает достижения человечества в разных областях жизни, лишь пожимая плечами на рукоплескания соплеменников, – значит ли это, что к нему, несмотря на его молодой возраст, пришла старость, и что даже что он духовно умер? Тут до смерти, положим, дело едва ли можно доводить. Человек этот может стать скептиком или тем же ворчуном.

Однако, если ему вовсе не присущи скептицизм и ворчание, то надобно его выводить на высокую орбиту философствования; не примитивного, а – в натуральном виде.

И это не так уж и плохо. Это даже интересно, полезно. Такой человек, вне сомнения, ставит перед собой весомые цели и прилагает упорный труд для их достижения.

ОБИДА ПОКОЛЕНИЯ

Взрослые, жившие в тридцатые, в 37-м, не скрывают обиды. Им скоро помирать, а они не знают, и, видимо, не узнают никогда, правды об этом времени.

Всё чаще и чаще слышны эти обиды.

ЗРЯ, НАВЕРНОЕ, ПЛАЧЕТ ЮНОША

Плачется мне юноша: хочу, дескать, прочувствовать торжество природы, а ничего не впечатляет. И далее: мне подавай ого-го-го, чтоб нигде, никогда и никем не виданное; в противном случае серость, а это неинтересно; и касается это не только природы, а вообще всего на свете.

Я, говорит юноша, почти всё видел, вижу, знаю из газет, телевидения, радио, и мне надо: ого-го-го-го!

И сказал я ему: прочитай, о юноша, мою предыдущую запись «Щель».

МАЛОВАТО ЕЩЕ ЛЮДЕЙ ПРИВЕТЛИВЫХ

Незнакомые люди меж собой проявляют большей частью отчужденность, нахмуренность, насупение, а то и враждебность.

Приветливости мало, ой, как мало! Раздвинь губы, излучи из глаз немножко света, взмахни рукой, кивни. И лёд тронется, близость души появится. Тучи разойдутся.

И ближнему сделаешь приятно, и самому себе тоже.

27.06.1987.

НЕДОСТОЙНЫЙ ВРЕМЕНИ ПАРАДОКС

Арал вымирает. В 2011 году на месте моря раскинется безжизненная солончаковая пустыня. Совершится экологическая катастрофа века. Мрачный прогноз ученых вселяет пессимизм; не настраивает на оптимистический лад и вид пустынь, безводных степей.

Жизнь – это вода.

Под ногами, на небольшой глубине, – моря, океаны воды. А земля иссыхает. Надо взять воду из-под земли. Много воды взять, сколько хочешь, бесконечно.

Но воду из-под земли мы не берем. Боимся чего-то? Технические сложности? Но коль уж скоро с водой беда, то затрат на добычу её жалеть не след.

04.07.1987.

НАБЛЮДАЯ СЮЖЕТ НЕПОСРЕДСТВЕННО

В самом деле, порой бывает достаточным описать случай, наблюдателем или участником которого являешься, чтоб показать суть дела, – настолько бывает такой случай интересен, типичен, занимателен. А ну как не попадется случай? Тут уж надо повнимательнее вглядываться в жизнь, в обстановку, глаза держать в расширенном состоянии.

Болт.

Скорый поезд «Ашхабад-Москва» останавливается на станции Жаслык. Осмотр, произведенный работниками станции, выявляет неисправность. Возде колес вагона № 9 собирается народ; тут и проводники, и милиционер, и слесари-обходчики. Бурно обсуждается вопрос о том, как под амортпружину завернуть на болт отсутствующую гайку. Тысяча советчиков, пассажиры-умники тычут пальцами. Расцепляются вагоны, и поезд двигается в тупик, к домкратам. Оживление среди пассажиров. У домкратов встречаются начальник поезда и дежурный по станции. Дежурный протягивает руку.

И тут же между ними разгорается яростный спор о том, кто виноват:

– Вы не командуйте, здесь я хозяин!

– Да бог с тобой! Только ведь ваша служба в Ашхабаде формировала состав, чего же они напортачили?!

– А что делают ваши проводники на остановках? Они обязаны всё проверять!

– Проверяют!

– Ага!

– Всего не увидишь!

– Конечно!

Два проводника тут же, с грустными лицами. По рации вагон подводят под домкрат; ставятся деревянные колодки. Спор продолжается. Тем временем худощавый пожилой высокий слесарь подлезает под вагон и за три минуты вкручивает гайку, предварительно нацепив нечто вроде плашки. Закончив, он поспешно вытирает руки.

Немая сцена. Но снова сыр-бор по поводу того, кто виноват в том, что поезд отправлен в тупик, и на этом потеряли почт полчаса. Расходятся врагами. Проводники, мужики, двое, сидят на корточках у своего вагона. На лицах – напряженное ожидание. Вот-вот поезд должен тронуться, и тогда порядок.

Но, увы! Мчится на всех парусах слесарь-обходчик.

– Подпишите акт! – требует он.

Начальник поезда, злой, глядит из окошка. Дежурный по станции стоит в сторонке, за деревьями. А пожилой слесарь рядышком, на скамейке, сидит-покуривает, посмеивается.

Мужик в шляпе.

Оценивая увиденное, некий пассажир, толстый мужичок, в фирменных спортивных брюках с тремя полосками, в клетчатой рубашке, черноволосый, с серебринками, лысый спереди, в соломенной шляпе, с носом-картошкой, почёсывая волосатую грудь и позёвывая, изрёк, будучи в тамбуре и глядя наружу:

– Вот где во славу надо вспомнить Иосифа Виссарионовича! Он бы такого бардака не допустил!

Все выслушали его молча, никто ничего не сказал. Мужик в шляпе выпятил нижнюю губу, покачал головой, презрительно всех оглядел и отошел прочь.

ОБГОНЯЯ СВЕЖУЮ ПАМЯТЬ

Двадцать дней в Туркмении – и готов! Будто всю жизнь здесь жил, никакой прошлой жизни, всё привычно, будто так и надо.

30 дней. Отъезд.

Двадцать минут езды, и – будто никакой Туркмении не было и в помине. Невесть откуда появившиеся тучи убыстряют это ощущение. Скорее, скорее природа желает

наложить непроницаемый пласт на свежие воспоминания. Ночью – холодно, это – всё: свежесть ощущений отрезана. Туркмения осталась где-то в бесконечно далёком прошлом.

Жаль, досадно, что так получается, когда живешь непосредственным чувством. Но, с другой стороны, открыт путь к новому непосредственному ощущению, которое не подвергнется искажению, оскудению, вытеснению предыдущим свежим ощущением, будь оно крепким, сильным, долговременным.

06.07.1987.

ПО-РУССКИ

В Москве, на площади, среди многолюдья, художник рисует портреты желающим. Приталпливается народ.

– Не за просто так, верно?

– А ты думал!

– Почем портреты, кто скажет?

– Двадцать пять.

– Копеек, что ли?

– Ага.

– Гы-гы-гы!

– Хм, за четвертак я и сам себя изуродую.

– Что делается, что делается!

– Общипывают.

– И как оно?

– С корнями.

– Дураков нет.

– Ужас, грабят как хотят!

– Не хочешь – не позируй!

– Да и очень надо!

– Пойдем, пойдем отсюда, нечего глазеть!

– Вот стервец, и не краснеет!

– Усатый тараканище! А родом он из хохляндии – ишь, ты, важный какой, чует клиентуру

– Да, да. Некоторое сходство, разумеется, наблюдается, но и не более того. Есть аттракционы поинтереснее. Пошли, Людмила Алексеевна.

– А кого он рисует, ребята? Вон ту, что ли? Никогда б не сказал!

– Не, что ни говорите, а сейчас, при новом НЭПе, есть где талант раскрыть. Не зажимают, по-крайней мере.

– Интересно, считает ли кто у него деньги?

– Гляди, какая реклама: «Я нарисую всё человечество». Ловко. На шарике пять миллиардов, умножим на 25 рябчиков, итого 125 миллиардов. А, недурно?

– Шо? Двадцать пять? Да такие гроши еще заробить надо. Хребет согнуть!

– Ха-ха-ха! Желающих-то не очень много.

– Кусается.

– Еще бы. Ладно бы рубль, ну, пусть пять, а то – двадцать пять!

– Ему миллионеров рисовать.

– Миллионер художника посолиднее закажет. А дураки везде найдутся.

– Четыре минуты, и четвертак. Ух, ты!

– Таких уже развелось! Иди на Арбат – кишмя кишит.

– Да-а, тут затылок поскребешь.

– Времена, дорогие мои, времена. Ничто не стоит на месте.

– Этак мы до коммунизма не доскачем!

– Туда с обдираловкой путь заказан.

– Точно!

– Бабуля, глянь, рисуют. Посмотрим?

– Посмотрим, дочка, посмотрим. А скажите люди добрые, он за так или берет чего?

– Берет.

– И много берет?

– 25.

– Фу, ты, господи помилуй. Айда, дочка, я тебе конфет куплю, сюда мы приедем как-нибудь потом.

– 25? Кхе-кхе.

– И ведь находятся у кого деньги лишние!