«Три кашалота». Месть андрогина. Детектив-фэнтези. Книга 31

«Но дуэли не будет, ибо прежде нее распетушившийся молодец, поручик Юрий Памвоныч Икончев последует за ним, выслушает историю о новом престолонаследнике и, конечно, будет не в силах отказаться от того, чтобы помочь ему в его несчастье, чтобы затем, быть может, стать при дворе одним из его фаворитов-миньонов, – подумал капитан. – Так надо!.. Надо?.. Боже, только спаси меня и помилуй!.. О, бедный, бедный лейтенант!.. Спаси и его тоже!..» – простонал он с горечью, в которой было мало надежды на избавление от несчастий, но она в нем жила и, судя по его мыслям, даже разжигалась. На самом деле, в страшную историю ввязал его, капитана, этот несчастный забытый принц царской крови! Но ведь и он не мыслил себе свернуть с опасной дороги ради служения более высокой цели, чем той, которую должен был выполнить на Камчатке: найти китов, которые приведут моряков к затонувшему золоту пропавшей экспедиции Витуса, то есть Ивана Ивановича, Беринга. Командор успел отправить в Санкт-Петербург человека, обеспечив его средствами до столицы, доставившего сведения, что экспедиция нашла много золота, и теперь двору остается лишь дождаться его прибытия. Но прошли месяцы и годы, из чего стало ясно, что все, кто что-то знал о золоте, либо погибли, либо распорядились им по-своему.

IV

Тот человек, назвав себя мичманом Федором Данииловичем Перуновым-Седальским, внезапно заболел и слег, и нанял Эполетова довести дело до конца – собрать себе отряд охраны и доставить письмо до императрицы Анны Иоанновны. Когда же он, Эполетов, доставил письмо в Санкт-Петербург, то вручить его адресату ему не довелось, так как императрица скончалась, а на трон взошла новая – Елизавета Петровна. Письмо он вручил ей. Обратный путь его был скрашен общением с отправленным на Камчатку лейтенантом флота Иваном Рюриковым. И вот лейтенант открылся, что – сам принц, великий князь и… претендент на престол! Он предъявил доказательства… И тут он, Эполетов, хорошо припомнил последние слова императора, когда по воле случая оказался у смертного одра его: «Отдайте все!.. – сказал он и совсем тихо добавил: – моему сыну Ивану… И довольно!..» Теперь Рюриков утверждает, что имеет не только права, но и доказательства!..

«Господи, спаси и помилуй!.. Господи, Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя, грешного!..» С молитвами к богу Эполетов не выпускал из виду ни ворот острога, ни выехавшего воеводы в сопровождении всадников, ни единого колебания воздуха, происходившего рядом в поле его наблюдения. Для этого он время от времени поднимал отворот шапки-ушанки, прислушиваясь ко всему, что могло бы привлечь его внимание. И вдруг до его настороженного, как у чуткой собаки, слуха долетела пьяная песня, а через минуту и чей-то разговор.

V

Дело в том, что из улицы, делающей довольно крутой поворот, огибая квартал домов, выходил на пустырь, упиравшийся в стену острога, холоп воеводы Егорка. Он только что крепко принял похмельного и бубнил пьяную песню, по медвежьи покачиваясь и все также похлопывая по своей груди мохнатой рукавицей. О письме в тулупе теперь он думал в первую очередь, связывая его важность, как и выполнение поручения, с возможностью заработать еще и вновь немного опохмелиться. Однако он был невнимателен, кажется, слегка заблудился и поднял свое пьяное лицо на остановившегося возле него конного офицера, только когда тот громко обратился к нему.

– А, Егорка! Вот как ты кстати! – сказал всадник и зыркнул назад. – А ну, брат, беги за мной! – Скомандовав, он вновь поехал к карете и без труда догнал ее; та хоть и на полозьях, но уже чуть громыхала, резко съезжая с небольшой горки. Из открытой дверцы выдернулось удивленное и недовольное лицо его превосходительства генерал-воеводы. Выслушав на ходу наклонившегося верхового офицера, он сделал наконец знак остановиться и подождал бегущего за экипажем запыхавшегося Егорку. Пот катил с него уже градом.

– Ты что здесь? – строго спросил его Александр Михеич.

– Я, барин, – забасил тот, – с поручением от Хириты Ляксандровны, дочери вашей. – И он, благодаря уже утихшей метелице, указал на стоящий на возвышенности дом священника, не сразу отыскав его крышу с крестом малого домашнего голбеца, выделяя этой приметой дом от своих соседей.

– А! – многозначительно кивнул и едва ли не улыбнулся генерал. – У тебя, верно, к Юрию Памвонычу от нее поручение… То есть… это письмо?

Егорка смущенно приминал огромными, похожими на медвежьи лапы, войлочными сапогами с нашитыми на них нашлепками толстых непромокаемых подошв комья снега.

– Это хорошая новость, хотя… Гм… Ты, однако, вот что, не ходи туда. У тебя письмо, ведь так?.. Я вижу его, вон выглядывает… Я сам наведаюсь к батюшке, сегодня и исповедуюсь, и письмо для Юрья Памвоныча сам передам. Ну, давай письмо!

Егорка боязливо и все же решительно закрыл рукой грудь.

Генерал громко засмеялся.

– Ладно, бог с тобой! Не давай письма. И туда не ходи. Слышишь! Это приказ! Я отменяю поручение дочери. – Он нахмурился. – Однако, вот зачем тебя кликнули… – Подумав, он приказал: – Ступай до дому, – нет у меня лишнего солдата, – да скажи Марье Романовне, к обеду, мол, не ждать. Ну, ступай, говорю, назад, не то рассердишь меня.

Егорка стушевался. Повернувшись, направился назад.

– Трогай! – крикнул воевода и исчез внутри кареты, как в дупле. Всадник же, что, кажется, избавился от лишних хлопот, чтобы выполнять холопскую работу, и не желая теперь быть в стороне от каких-то великих событий, от коих уже сделался сам не свой воевода, еще раз воскликнул: «Ух, как ты кстати, Егорище!» Захохотал и с радостью продолжил сопровождать начальство: от генерала веяло странной, но терпкой, как крепкое вино, таинственностью, а ото всех новых событий источалось и воскурялось то, что честолюбивой душе офицера обещало многое!

Камчадал на лошади поплелся им вслед, пристроившись к какой-то обывательской санной телеге, чтобы быть неприметным. Эполетов смотрел, пока экипаж генерала, телега и всадники не исчезли. А Егорка, как понял Эполетов, все-таки схитрил: встал, подумал, погрозил пальцем в одну сторону, в другую, затем повернулся на сто восемьдесят градусов, и ноги его понесли точно в сторону дома священника. Теперь зная, что письмо у Егорки – это письмо дочери воеводы, Эполетов хотя, казалось, однажды и покусился на него, теперь решил оставить пьянчужку в покое.

В результате этих обстоятельств, Егорка, вернувшись домой, исполнил в точности и поручение воеводы Марье Романовне: все то, что ему было велено передать на словах. Потом, почувствовав звериный голод, он пошел на кухню к Таисии, за своей порцией кислых щей с мясной костью…

Оставив своего оператора заниматься событиями в Сибирской крепости дальше одного, «Сапфир» ознакомился со сводкой, переданной ему цифровыми системами из полиции. Одна гражданка сильно рассорилась с мужем и пришла в центр психологической разгрузки, чтобы исключить в себе все, что ни есть в ее женском поле мужского, поскольку, объяснила она, они с мужем чуть не убили друг друга, и поневоле рассказала все до мельчайших подробностей, как она собиралась это сделать. Придя домой после сеанса, она нашла мужа убитым как раз тем способом, каким желала сама: усыпить, а затем вырезать с его тела татуировку, означавшую его беззаветную к ней любовь, сделанную им еще до их свадьбы. При этом он должен был быть связан и истечь кровью в муках и в покаянии о свершенном: он совершенно не давал ей реализоваться как женщине, все решения принимая единолично и выполняя по дому всю женскую работу, не подпуская ни к кухне, ни к пылесосу, ежедневно клянясь, что никогда не допустит, чтобы она превратилась в домработницу. Вначале, – уверяла теперь она на допросе уже в качестве подозреваемой, – ей все это очень нравилось, вся его забота, то, что он так свято бережно относился к ней, как к святыне, но затем ей начинало становиться стыдно, ибо святой она отнюдь не была, и превращаться в живую икону, а тем более в живую богиню, никак не желала. Она хотела ощущать на себе его крепкие руки, но они становились все более нежными, а его губы готовы были сдувать с нее даже пылинки. Наконец, он стал невыносимо ревнив и обещал вызвать на дуэль одного ее сослуживца, – а она работала продавцом в ювелирном магазине, – который оказывал ей знаки внимания. Но, увидев его, – а сослуживец был совсем не спортивного вида, – муж назвал его «хиляком», недостойным и воспоминаний. Тем самым, – как констатировали ее состояние психологи в полиции, – все это и явилось причиной того, что с нею случилось дальше. Чтобы проверить его на мужественность, – осталось ли в нем от нее хоть что-нибудь, – она наняла какого-то бандита, и тот, застав мужа в переулке, со своей компанией чуть не искалечили его, и он лежал в больнице. Это отчего-то еще больше расстроило ее, что он, окажись в темном переулке вместе с нею, один на один с какой-нибудь бандой, не смог бы уберечь ее от их посягательств. Выйдя из больницы, она, пройдя очередной сеанс психотерапии, увидела вывеску гадалки, которая нагадала, что ей будет лучше жить с животными – кошкой или собакой, или, может, с птицами или аквариумными обитателями. Рядом была вывеска фирмы, устраивающей браки с любыми живыми существами, исключая людей. Ей стало противно, и она поклялась себе, что сейчас же бросится на шею первому попавшемуся мужчине. Им оказался…

V

I

«Сапфир» был готов не поверить своим железным мозгам, но уже было выявлено, кем оказался тот, попавшийся ей на глаза, мужчина. Это был оператор отдела «Манускрипт» капитан Выжбоев, который теперь добросовестно перелистывал страницу за страницей и кадр за кадром повести неизвестного автора о жизнедеятельности первого золотодобытчика России Ивана Протасова, бывшего сейчас в образе купца Данилы Семеновича. Она назвала день и час, все вспомнила поминутно, как первым ей подвернулся какой-то сорокалетний стареющий мужик, который отчего-то промолчал, когда, обгоняя его, видно, спеша куда-то, его задел плечом парень лет двадцати шести; парень даже не извинился и тем показался ей привлекательным, дерзким и сильным. Она, ойкнув, будто они напугали ее, упала и заставила его привести ее в бассейн, в раздевалку, где был ее шкафчик, чтобы убедиться, что он силен, как и подобает ее избраннику на час. Так она твердо решила заранее. Но тут ему позвонили, и он, до встречи с ней шедший из магазина, где закупал какие-то детали к компьютеру, удовлетворив ее сексуальное желание, поспешно удалился. Причем оставив ей визитку, где значился фрилансером и мастером по ремонту оргтехники, то есть дав понять, что она понравилась ему тоже. То, что это был Выжбоев, «Сапфир» увидел и сам по некоторым кадрам в фойе бассейна, когда входил в него вместе с подозреваемой в убийстве мужа и когда выходил один. В тот же день муж ее сбежал из больницы, но не посмел даже притронуться к ней, называя себя раненым уродом, недостойным отныне прикасаться своими шрамами к чистой и нежной коже своей богини.

Подумав, «Сапфир» перекрыл сведения о любовном похождении в раздевалке бассейна капитана ведомства Выжбоева всем другим службам, но отправил их для начала одному лишь Выжбоеву. «Сапфир», учитывая заслугу Выжбоева по совершенствованию его железного мозга, дал ему час времени что-то исправить в свою пользу, если это капитану необходимо для оправдания, с угрозой по истечении его отправить поступившую из полиции оперативную «инфу» на стол полковника Халтурина. Хранить информацию больше времени, чем час, не позволял цифровой блок, который, по иронии судьбы, монтировал в его железное цифровое чрево сам капитан Выжбоев.

Понимая, что капитану теперь не до чтения и просмотра кадров, которые выложила перед ним на экране подcистема видеореконструкции исторических событий и фактов «Скиф», «Сапфир» сам параллельным блоком подключился к просмотру данного видеоряда. Он теперь начинался с сюжета о переживаниях приемной дочери воеводы Хириты, которая жила и бредила, как вырваться из тисков воспитания ее молодой мачехи Марьи Романовны; та не давала ей, Хирите, ступить ни шагу в ее поисках чувственных похождений, пока еще не затронувших ее девичьей невинности в физическом смысле слова: психологически же она была до известных границ уже развращена… Она думала о купце Даниле Семеновиче. Он вначале был для нее, почти двадцатилетней, почти старик, ему было около сорока лет. Что должна была чувствовать она к нему помимо некоторой осторожности и едва ли осознаваемого отвращения к притязаниям тех, кто мог сосватать ее благодаря своему состоянию или высокому положению в обществе. Но почему же тогда, когда он впервые встал с нею рядом, она почувствовала, что ей с ним хорошо и уютно?

Он рассказывал ей удивительные вещи, и временами их мимолетные встречи представали ей в ее снах единым длинным и всегда волнующим сердце неразрывным уроком, где, если она ощущала себя ученицей, ей всегда бывало стыдно перед учителем, но если просто женщиной, то заставляла будто бы его самого временами прятать глаза, иное растерянно-задумчивое выражение лица, свои чувства. Но если он сам знал, что они не ровня, зачем тогда, порой, брал в свои руки ее руку, смотрел на ладонь и пальцы, как-то непонятно и странно нажимал на них?

«Но, погоди! – тут восклицала она про себя. – разве не сама ли ты просила его научить видеть в руке линии судьбы?.. Что?.. Ты просила лишь в шутку?.. Хорошо еще, в тот день в доме не было мачехи, прекрасной в своей хитрости и непреклонности, в общем, и внешне для мужа все еще очень красивой и обожаемой им, надсмотрщицы… Да и отец, бывший рядом, так ничего и не заметил… О, да, конечно!.. Не ты ли сама первой подставила ему ладонь, а затем насмешливо произнесла: «Если вы такой серьезный, как говорят у нас в доме, когда вас нет, и много путешествуете по Востоку, вы не можете не знать такого пустяка, как то, о чем она говорит?!»

Он взял ее руку, перво-наперво ухватился за безымянный палец и сказал, что именно он соответствует солнцу. «Вот, под ним, видишь, холм Аполлона, и то же имя носит проходящая по нему вертикальная линия?» – «Вижу и чувствую их!» – «Это потому, что они у тебя выразительные, как у чувственной женщины, – он сразу говорил ей только «ты», и это никого не шокировало, – но в них заложены также возможности славы и успеха, доступные только мужчинам!» – «Я на это не претендую, – сказала она ему, соврав, всегда чувствуя потребность быть более, чем просто Хиритой, – и предлагаю перейти к чему-нибудь поскромнее, например, к луне» – предложила она. И он, как щипцами, схватился за ее холмик в самом низу напротив мизинца, так что она чуть не вскрикнула. Он был так силен! «Ого! Какая же в тебе сила воображения и впечатлительность!.. На этом холмике короткие черточки, но их много, и влияние луны здесь на тебя очевидно!»

– Вы представляете, Александр Михеич, – обратился он к отцу, к генералу, – у вашей дочери я вижу явную склонность… нет… даже любовь к путешествиям, желание увидеть моря и океаны!..

– Каждый ребенок мечтает об этом, даже девочки! – отреагировал отец.

Но как он, Данила, мог так сразу и угадать?! От удивления она даже вырвала ладонь из его руки. Но в другой раз сама же потребовала продолжить прерванный урок. И, зажав пальцы в кулачке, оставила ему только мизинец.

– Ты подставляешь мне сразу планету Меркурий! – сказал Данила Семенович со смехом. – Вот тут, – ткнул он своим пальцем, – у основания мизинца тоже бугорок, и по нему идет своя линия, которая одним укажет на болезни, другим на здоровье, третьим на то, что присуще только своему полу… И что же вижу я?..

Поневоле она разжала пальцы и показала ладонь, вся уже дрожа: вдруг он да объявит, что она в трех шагах от чахотки и неизлечима больна, как та «Ладонушка» в Омске, которой поставили каменный памятник из древней обтесанной и вертикально стоящей в земле каменной глыбы, менгира, в виде статуи женского образа тепла и любви. У памятника в любое время, и летом, и зимой, ладонь остается теплой. И ее приходят потрогать все влюбленные… Откуда это ей пришло в голову, она не знала, и она, будто побывав в неизвестных мирах, аж вздрогнула, представив, что это она, Хирита, в граните, и ее каменную руку, спустя тысячу лет, скучая по ней, держит в своей Данила Семенович.

– У тебе замечательное здоровье, Хиритушка, – сказал он, – но эта линия делает некоторые намеки на то, что у тебя очень крепкая печень, хватило бы переварить в жизни и крупного мужчину…

– Печень? При чем же здесь печень?..

– Эту вот линию называют «печеночной», и, хотя чаще она говорит о состоянии всех органов пищеварения, она, когда на месте, еще указывает и на наличие практической женской сообразительности!

– Женской? Но зачем мне только женская? Ведь иначе в глазах мужчины я буду всегда их «глупышкой»?! О, избавьте меня от этой участи!.. – Да, да, она сама, первой, попросила его об этом. – Я не такая уж маленькая, как говорит папан, и я кое-что понимаю! – сказала тогда она, Хирита, вспоминая о себе. – Но вы мне все же ответьте, при чем здесь, кроме сообразительности, и пищеварение? Я не дух, и мне нужна плотская пища, и я не мужчина, чтобы от желудка зависело мое настроение или что-то еще, кроме чувства сытости или голода!.. – Да, да, конечно!.. Она сама противоречила себе, выказывая свои чисто женские черты, то не желая быть только женщиной, то желая рассматривать себя лишь таковой!..

– Да, душенька, ты верно подметила, – сказала тогда бывшая в тот день дома мачеха Марья Романовна, сидевшая рядом и с интересом и удивлением поглядывая на то, как Данила Семенович обучает ее падчерицу ни чему иному, как самому настоящему колдовству. – Кто-то несомненно верно подметил, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок! Но в самом деле, Данила Семенович, при чем здесь все это?

– Видите ли, Марья Романовна, – тогда он взял ее руку, – эта вот линия, Меркурия, бывает не у всех, а только у людей с явно выраженными наклонностями и чертами, которым он там, в небесах, покровительствует! В известной степени ваша дочь, Хирита, в самом деле права, когда считает, что в женщине должно быть что-то и от мужчины, и тогда Меркурий дает ей шанс быть необыкновенной!

– Нам это ни к чему! – запротестовала Марья Романовна, не отнимая руки, лежащей в ладонях купца. – Девушке скоро замуж, и она должна быть попроще. Как и положено в ее положении!

– Это правда, – согласился генерал.

– Так или нет, пусть Данила Семенович скажет про линии жизни! – запротестовала Хирита. Но Марья Романовна решила прекратить этот каприз.

– Пока моя рука в вашей, посмотрите-ка лучше, какие наклонности у меня, Данила Семенович, – пытаясь чуть поднять протянутую руку, как бы для поцелуя, так что большой палец ее завис снизу. Но он-то и оказался в цепких пальцах купца.

– Ну-ка, ну-ка! – пробормотал он, – нащупывая и ее большой холм у основания пальца. – Вот, чувствую, – говорил он, – как огибает его линия Венеры, иначе -линия жизни!.. О, я вижу большие, неограниченные возможности накапливать и распределять жизненные силы, энергию семьи!

VI

I

Генерал с приятным чувством удовлетворения воспринял это сообщение, и даже мачеха растаяла, – наблюдала тогда Хирита, когда Данила Семенович затем тихо сказал ей, словно бы по секрету, шепча на ухо, что этот холм указывает на значительный потенциал женщины в ее интимных сферах! «Ох, счастливчик же ваш достойный супруг!» – добавил он так, чтобы это не ускользнуло от ушей генерала. Однако, отстраняя от гостя супругу-красавицу, он со смехом и бесцеремонно подал и свой большой палец. Занятный гость взял и пощупал его тоже.

– Большой палец, господин генерал, ни к какой планете не приписан, – сказал он, тоже засмеявшись и обнажая идеально ухоженные зубы, – но он служит для определения баланса воли и логики… У вас с этим, как я вижу, все превосходно! Будьте на сей счет совершенно спокойны! – И с этой фразой он отпустил папеньку, который еще раз от души посмеялся.

Данила Семенович хотел прекратить интригу, но маман тогда не сдержалась:

– Мы хоть и в провинции, а книги читаем! Да и гадалки у нас не в загоне, бывают те, что и в уме!.. Детка, – сказала она Хирите, – принеси-ка альбом!.. – И когда она, Хирита, принесла его, продолжила: – Я и прежде слыхала, Данила Семенович, -вдруг разоткровенничалась Марья Романовна, показывая, что отнюдь не чужда таинственному и сама, – что у иных людей есть пояс Венеры. Он-то как раз, – открыла она страницу с рисунком и прочитала, – огибает основания среднего и безымянного пальцев и указывает на повышенную любовь к удовольствиям!.. И хотя мы не чураемся этого знака, о, нет, мы, как истинные смиренные христиане, принимаем их порциями, только в определенную меру!

– Вы можете ввести в заблуждение кого угодно, хозяюшка! – отвечал ей Данила Семенович. – Я хоть сейчас могу указать, кто из вас все же грешит этим пороком… то есть, простите, этим простительным недостатком, – весело подхватил он игру.

– Ох, уж, увольте! – тут решил отступиться папан.

– Что ж, соглашусь и я: это лишне. И для ума нашей девушки тем наипаче! – тут же отозвалась Марья Романовна. – Признайтесь, что сами не сполна ли являетесь верным попутчиком этой, как сами оговорились, непозволительной линии!

– Вы угадали, и скрывать этого от друзей не стану. И вот причина, почему я здесь!

– Ах, вы, проказник!

– Да уж!.. – усмехнулся и генерал.

– А мне надо больше узнать о холме Марса! – вдруг заявила она, Хирита, и решительно, кажется, делая назло мачехе, опять к нему протянула свою ладонь.

– Деточка моя! Но это нескромно! Тебе, может, уже и не рано думать об этаком, но все же так просто не просят о подобных вещах! Да, да, не кладут своих нежных ручек в грубые руки мужчин!.. Ах, простите, Данила Семенович!.. И зачем я только завязала весь этот разговор!

– Пусть себе мелет свою муку! – усмехнувшись, дозволил Александр Михеич. – Она девушка и впрямь уже взрослая. К тому же не сахарная, не растает! А знать о ее наклонностях нам самое время!

– Что ж, – сказал Данила Семенович, – я укажу вашей дочери и на ее «холм», и на ее «долину»! – И быстро, пока не запротестовала Марья Романовна, – просветил семейство, вслух и торжественно, что «холм Марса» Хириты, расположенный между «холмами Луны и Меркурия», указывает на явное отсутствие смелости и активности добиваться поставленных целей. – И присутствующая здесь же «долина» свидетельствует, – добавил он, – о ее несомненно большом терпении!

Опустив ее руку, он, Данила Семенович, сам претерпеливый обманщик, всем троим, как в шапито циркачей, отвесил поклон. Рука его покоилась на груди у сердца.

– Но вот нам и слава Богу! – сказала Марья Романовна. – А то, уж признаюсь, мне чудилось, что дочь стала питать наклонности к раздражению и никчемным раздумьям!

– Да что ж тут плохого-то? – рассмеялся генерал.

– Да ведь близко до вольности невесть к чему то, что блажит простым девушкам, но не дочери генерал-воеводы! И, возможно, – добавила вполголоса, – будущей жене офицера!.. Надеюсь, в Хирите ничего офицерского! Иначе им обоим придется друг дружку вызывать на дуэль! Глядишь, и поубивают друг друга!

– Ну, что ты такое плетешь, матушка, помилосердствуй! – проворчал генерал. – Помилуй, ей-богу! Можно ли о таком да в эдаком свете?!

– Кстати, – не обращая внимания на мужа, спросила Марья Романовна, – не слыхали ли вы, Данила Семенович, что говорят во дворце?!.. Ведь императрица Елизавета Петровна, – принесла на хвосте сорока, – благосклонно отнеслась к сыночку батюшки Памвона, и он, подпоручик Юрий Икончев, уже без минуты в чине поручика!.. И вот нет ли на руке нашей дочери указаний насчет такого союза, чтобы брак Икончева с Уткиной был благословлен небесами? И есть ли тому какой-нибудь признак?

Данила Семенович слегка вздрогнул.

– О, да, разумеется! В другой раз, как представится случай, я сыщу его вам! – уже как-то неохотно, будто с усилием ответил купец.

– Отчего же в другой-то?.. Вы уж не отступайте от правил и сделайте друзьям удовольствие! Только если, конечно, вы видите в звездах что-то нам неприятное, то увольте…

– Вы видите, – засмеялся опять Александр Михеич, – моя Марья Романовна уже не отступится. Своим отказом вы насторожили ее материнское сердце, и ему не будет покоя, пока оно не узнает о благополучной будущности Хириты.

А она, Хирита, сложив руки у груди, сжав пальцы в кулаки, хотела бежать из залы, но встала как пригвожденная, почувствовав уже тогда, – а тому миновало два года, – что этот купец, который будучи вдвое старше, питает к ней какие-то особые, странные, нежные, добрые и беспокойные тайные чувства, будто и появился в этом доме генерала единственно ради нее одной. Ей казалось, что она знает это наверняка.

– Да уж, Данила Семенович, сделайте милость, выкладывайте все, как видите, начистоту. По крайней мере, мы хоть сумеем произвести некоторые коррекции, если что у вас выйдет не так…

– Да, да, сделайте нам эту милость! – попросил и супруг. – А мы в долгу не останемся!