Последний причал. Бар «У Хелен»

Глава 4. Хранитель чужих теней

Эльза приходила в четверги. День, когда городской архив, где она проработала сорок один год, закрывался на два часа раньше. Она входила неслышно, как будто боялась нарушить тишину, которая была ее естественной средой обитания. Ее пальцы, тонкие и сухие, как старый пергамент, бережно ставили на стойку кожаную папку с потертыми уголками. Это была не сумка. Это был ковчег.

– Добрый вечер, Хелен. Чай, пожалуйста. Черный. Без ничего.

– Погода портится, – заметила Хелен, ставя перед ней фарфоровую чашку. – Дождь будет к ночи.

– Да, – согласилась Эльза, не глядя в окно. – Влажность поднимется до семидесяти процентов. Это вредно для фондов.

Она говорила о документах. О папках, письмах, фотографиях. Она была не просто библиотекарем. Она была хранителем. Хранителем чужих жизней, запечатленных в чернильных строчках и выцветших снимках. Она знала, как правильно хранить любовное письмо 1893 года, чтобы чернила не выцвели. Она могла по водяным знакам определить, где и когда была произведена бумага для прошения о разводе 1927 года. Но она не помнила, когда в последний раз покупала себе новое платье. Ее собственная жизнь была аккуратной, стерильной описью из трех пунктов: дом, работа, чай в баре «У Хелен».

Однажды вечером она не стала открывать папку. Она просто сидела, сжав руки на коленях, и смотрела на пар, поднимающийся над чашкой.

– Сегодня я описывала личный фонд, – тихо сказала она. – Семья Воронцовых. 1880-е – 1950-е. Дневники, счета, фотографии… Дочь, Анна, вела дневник с двенадцати лет и до самой эвакуации. Сорок лет жизни. Я читала… как она впервые влюбилась. Как спорила с матерью. Как хоронила отца. Как рожала своего первенца. Как боялась бомбежек. Я знаю ее лучше, чем знала свою бабушку.

Она сделала паузу. Ее голос дрогнул.

– И все это лежит в коробке номер семь. С инвентарным номером. Я описала ее слезы. Я пронумеровала ее радости. И завтра эта коробка уедет в хранилище. На полку. Где ее, возможно, больше никто никогда не откроет. Я… я похоронила ее сегодня, Хелен. В очередной раз.

Хелен молча налила в ее остывший чай немного коньяка из бутылки без этикетки. Эльза не заметила. Она выпила глоток, кашлянула и продолжала, будто прорвало плотину:

– У меня дома… у меня нет ни одного своего дневника. Ни одной личной бумажки, которую я бы не выбросила через месяц. Что я оставлю после себя? Опись? Инвентарные книги? Я – могильщик чужих воспоминаний. И моя собственная могила будет пустой.

Она вынула из папки не документ, а обычную, пожелтевшую фотокарточку. На ней – незнакомые люди: мужчина в строгом костюме, женщина в светлом платье, между ними девочка лет пяти с огромным бантом. Они стоят на фоне какой-то решетки, возможно, парковой. Улыбаются напряженно, как улыбались тогда на долгих выдержках.

– Кто это? – спросила Хелен.

– Не знаю, – прошептала Эльза. – Нашлась в книге о садоводстве 1911 года. Забытая закладка. Ни имени, ни даты. Они… они потерялись. Во времени. Я подшила фотографию к делу «Неидентифицированные материалы». Но я не могу… не могу выбросить ее копию. Смотрю на них и придумываю. Что его звали Григорий. Что она обожала сирень. Что девочка боялась грозы… Я даю им жизнь, которую сама же и похороню в архиве.

Хелен долго смотрела на фотографию, потом на Эльзу. На ее седые, аккуратно уложенные волосы, на потертые манжеты кофты.

– Вы ошибаетесь, – сказала она наконец. – Вы не могильщик.

Эльза подняла усталые глаза.

– Нет? Тогда кто?

– Вы – мост. Тот, кто еще помнит, что Григорий любил яблочный пирог его жены. Что этот пирог пах корицей. Бумага не сохранит запах. Ваша память – да.

Хелен забрала чашку с чаем и коньяком. Она достала с нижней полки странную бутылку с бледно-золотистой жидкостью, маленький пузырек с маслянистым содержимым и несколько сушеных, сморщенных абрикосов. Она разломила один абрикос пальцами – тихий, сухой звук.

– Вы живете в мире зримого, – сказала она, кладя фрукт в стеклянную колбу. – В чернилах, в бумаге, в серебряном зерне фотографии. Но жизнь… она не там. Она в запахах. Во вкусах. В том, что улетучивается, если его вовремя не поймать.

Она налила в колбу янтарного итальянского амаро, добавила щепотку чего-то, закрыла и начала медленно подогревать на специальной горелке. Жидкость не кипела, а лишь слегка дымилась, насыщая воздух странным, горьковато-сладким ароматом.

– Что это? – спросила Эльза, впервые за вечер с искренним любопытством.

– Попытка, – коротко ответила Хелен. – Попытка поймать призрака. Вашего.

Она перелила нагретый настой в широкий бокал для бренди, добавила туда же ложечку густого сиропа, капнула из пузырька одну-единственную каплю масла. Оно растекалось по поверхности, создавая радужные разводы. Потом она сверху, против стенки, налила немного ледяного игристого сидра. Пузырьки взметнулись в золотистой жидкости, как ожившие воспоминания.