Цепная реакция

Что-то его тогда удивило. Ах да, этот парень уселся на стуле, положив лодыжку на колено…

Внезапно щуплый мужчина в комбинезоне перегнулся через стол и влепил звонкую пощечину своей могучей подруге. Та схватилась за щеку, достала из сумочки платок и заплакала. Игравшие в карты за соседним столом старики даже не посмотрели в их сторону.

– Господа, – поднял голос кельнер, – прошу вас, ведите себя прилично! В прошлый раз он ей глаз подбил, – сообщил он Хартману, – а потом размахивал какой-то карточкой и кричал, что он из гестапо. А кто его знает? Пришлось просить их уйти. Так он опять тут. И как не пустишь? Кто его разберет?

Хартман сочувственно кивнул головой. Он не слушал кельнера. Он думал.

Так частенько сидят американцы – положив лодыжку на колено. Это было глупо, неосторожно, но бог знает, на чем прокалываются разведчики. Швейцарец, немец, француз так не сядет: положит ногу на ногу. Хорошо, хоть негра не прислали. Дальше он заказал бифштекс и принялся резать его на мелкие кусочки, зажав ручку ножа так, как держат карандаш, «по-американски», а разрезав, отложил нож и взял в правую руку вилку. Итак, американец. Что это значит? «Кого они вели – меня или Леве?» Хартман попросил сигару.

– У нас только черута, – сказал кельнер.

– Откуда?

– Испанские. А там не разберешь. Испанцы любят смухлевать.

– Будучи наполовину испанцем, могу заверить, что мухлюют лишь те, кому позволяют это делать желающие быть обманутыми.

– О, простите, – смутился кельнер, – я ничего не имею против испанцев. Моя сестра была замужем за испанцем. Да и сам я… обожаю испанский херес… Понимаете, все мы не свободны от стереотипов…

– Пустяки. В Испании тоже думают, что вместо мяса швейцарцы едят шоколад.

Третья сторона… Если уж речь о третьей стороне, третьей силе, то это – американцы. Только они. Люди Даллеса из Управления стратегических служб. Он засветился, показал, что в игре. Они, конечно, уцепились. Скорее всего интерес к Леве был невольно спровоцирован самим Хартманом, который вошел с ними в контакт по рекомендации берлинского знакомого по прозвищу Жак – несомненно их агента… Но зачем? Зачем убивать Леве? Какого дьявола?

От первой затяжки горького, шершавого дыма слегка закружилась и тотчас же прояснилась голова. Хартман затянулся вторично; прежде чем пустить дым в легкие, «прополоскал» им горло.

И тут он осознал: это запрет, красный сигнал – сюда нельзя, тут наша добыча. Это знак – лично ему. А значит, направление было выбрано верное. Зиберт, черт бы его побрал, Зиберт – объект разработки УСС. Ведь они узнали, что Леве интересуется Зибертом. И, следовательно, поняли, кто интересуется им на самом деле.

Хартман залпом, по-русски, проглотил коньяк. Подвинул бокал кельнеру:

– Повторите, amigo.

Саарланд, окрестности Моншау, 7 января

Ранним утром, едва заря зыбким розовым светом окрасила башни уютного городка Моншау, что затерялся в Айфельских горах подобно кролику, схоронившемуся в кустах, пуля немецкого снайпера насквозь пробила голову молодому взводному часовому из танкового батальона американской 9-й бронетанковой дивизии, сильно потрепанной в ходе прорыва линии Зигфрида и растянувшейся между Аахеном и Моншау. Звук выстрела гулким эхом прокатился по окрестностям, заглянув в каждый уголок ущелья, и сменился зловещей тишиной. Когда по траншее еще не прочухавшиеся со сна солдаты, пригибаясь, добежали до бруствера, им оставалось только что снять каски. Парень лежал на спине с черной дырой во лбу, уставив в светлеющее небо холодные, прозрачные глаза.

Черный от усталости, худой, с воспаленными веками и въевшейся в кожу несмываемой копотью, командир взвода, второй лейтенант Коулмен мрачно выслушал о происшествии, распорядился перенести тело в пустующий блиндаж и отправил троих солдат в деревушку, откуда был произведен выстрел, после чего попросил сделать себе кофе. Он не готов был жалеть парня, которого даже не помнил в лицо, однако и спускать бессмысленного и подлого удара не намеревался. Пока по всему взводу искали кофе, Коулмен согрел воды, установил на столе зеркало, сунул в зубы сигарету и принялся ржавой бритвой соскребать со щек щетину, не обращая внимания на порезы.

– Что там за крики? – поинтересовался он у сержанта Росса.

– Да ночью прибились какие-то типы на трех «виллисах», – ответил Росс. Он пил простой кипяток, разбавленный сухим бульоном, заменявший ему и кофе, и чай. – Человек семь. Разбудили радистов и полночи с кем-то трепались по нашей рации.

– Штабные?

– А черт их разберет.

Кофе так и не нашли – квартирмейстер с продовольствием застрял в Аахене. Пришлось довольствоваться немецким эрзацем из смеси желудей и цикория. Отплевываясь и морщась, Коулмен допивал из кружки горячую трофейную бурду, когда в комнату влетел полковник, вероятно, из вновь прибывших ночных гостей. При его появлении Коулмен с сержантом отставили свои кружки и нехотя поднялись на ноги. Плотного телосложения, коренастый, гладко выбритый, в короткой куртке и каске с болтающимися ремешками, из-под которой поблескивали стекла очков в не по-военному тонкой оправе, полковник сразу повел себя по-хозяйски.

– Та-ак, ага… завтракаем, значит. Ну-ну… – Он взял банку с консервированной телятиной, понюхал и поставил обратно на стол. – На вашем месте я бы ее разогрел. Чересчур много жира. Брр… В таком виде можно запросто получить изжогу… Съели бы омлет с беконом, вон же бекон у вас есть. Дядюшка Сэм обо всем позаботился, хм-мда… – Он выглянул в окно, оттянул рукав и, приподняв очки, сощурившись, приблизил к глазам часы – стандартные А-11 Elgin с черным циферблатом (у Коулмена были такие же): – А времени-то в обрез, ребята, а? В обрез времени… Давно загораем?

– Третьи сутки, сэр, – ответил Коулмен.

– Тре-етьи? – преувеличенно изумился полковник. – С чего это?

– Так вышло. – Коулмен явно не расположен был отчитываться перед незнакомым начальником.

– Вышло, значит? Ну-ну, бывает. На войне чего только не бывает, верно же? У меня так вообще – мигрень. Как начнут палить – сразу мигрень. Что ты будешь делать?.. В метель тоже… – Полковник, пригнувшись, уставился в окно. На лице у него возникла гримаса страдающего поясницей ревматика. – Слушай, лейтенант… эээ…

– Коулмен.

– Коулмен. Ну-ка, Коулмен… Иди-ка сюда, сынок.

Беззвучно матерясь, лейтенант подошел к окну.

– Смотри, – сказал полковник, – во-он ту скалу видишь? С за́мком.

– Да, сэр.

– Отлично. Замечательно… К обеду возьмешь левую часть города. Левее от скалы.

Коулмен выпрямился, ошалело посмотрел на полковника и отступил на шаг.

– Не понял.

– А чего тут непонятного? – Полковник отошел от окна. – Сейчас соберешь свою часть – полчаса тебе хватит? Пехоту возьмешь у соседей – и давай, вперед. Там городишко-то – тьфу. К четырнадцати часам отожмешь с левой окраины, а там хочешь, бери весь город, не хочешь – закрепишься. Мне нужна территория слева от за́мка. Вместе с людишками.

– Не понял, сэр. – Коулмен растерянно посмотрел на окаменевшего Росса. – Мы не получали такого приказа.

– У вас пять «шерманов». Совсем неплохо для стремительной атаки.

Полковник словно не услышал Коулмена.

– Разрешите доложить, сэр, – подал голос Росс. – На ходу только четыре машины.

– Да? А пятая?

– Механик доложил о проблемах с коробкой передач: хруст, подтекание масла. Там либо износ сальников штока выбора скоростей, либо поломка синхронизатора. Устранить на месте невозможно, надо разбираться на рембазе. Танк не пригоден, сэр.

– Ну что ж, сынок, четыре машины тоже неплохо. Готовьте их к атаке.

Коулмен упрямо набычился:

– Простите, сэр, но у нас недостаточно сил, чтобы атаковать город. Мы не готовы. Немцы выстроили систему обороны по холмам. Мы – в низине. Нас сожгут на подступах. Мы потому и стоим, сэр, что ждем подхода основных сил дивизии.

– Это понятно. Только времени нет ни минуты. Ничего, ребята, справитесь.

Полковник направился было к выходу, но Коулмен остановил его упорным возражением:

– На такую операцию я должен получить приказ полкового командования.

– Что-о?! – неожиданно зычным тенором вскричал полковник, в голосе холодным металлом прозвучали ноты гнева; лицо его побагровело, в глазах мелькнули искры бешенства. – Перечить?! Перечить?! Под трибунал захотел?! Вы обалдели тут, я погляжу! Пригрелись! Закисли! Завтракают они, видишь ли! Телятина, джем, черт возьми! Может, баб еще вам сюда подкинуть? Ишь ты!.. Девятая бронетанковая? Кто у вас главный?

– Капитан…

– Дивизии!

– Генерал-майор Леонард, сэр.

– Набрать! Немедленно набрать!! Я вам устрою телятину с джемом!

– Но мой непосредственный начальник – капитан Ди…

– Молчать!! Выполнять приказ! Ну!!

Одеревеневший Коулмен принял от Росса рацию «хэнди токи», нажал клавишу вызова и, дождавшись ответа, быстро обрисовал ситуацию крайне недовольному его звонком командующему дивизией генералу Леонарду.

– Какого черта? – прогремел в трубке голос командующего. – Кто это там распоряжается?

– Паш! – рявкнул полковник и вырвал из рук Коулмена рацию. – Полковник Паш!

Последовало долгое молчание. Наконец голос в трубке устало произнес:

– Верните рацию лейтенанту, полковник.

Коулмен поднес «хэнди токи» к уху. Какое-то время в трубке было слышно напряженное сопение. Потом Леонард мрачно проворчал:

– Слушайте то, что говорит полковник Паш, лейтенант.

Связь прервалась.

– Ну, ребята, не расслабляться! – В мгновение ока полковник вернулся в прежнее настроение рассеянного благодушия. – Как говорят у нас в кавалерии, по коням! Мы идем за вами.

У генерала Леонарда имелись основания для недовольства. Полковник Паш постоянно путался под ногами. Его полномочия, заверенные высшим командованием военной разведки, были сформулированы четко и одновременно загадочно: безоговорочно оказывать любое содействие, какое только ему потребуется, но вот для чего – об этом ни слова. Впрочем, нацеленность группы Паша на розыск и захват «объектов», определенно связанных с научной деятельностью нацистов, наводила на кое-какие мысли, однако вслух их не обсуждали. Догадки догадками, но никто из действующих армейских командиров не знал да и не мог знать, что русский эмигрант, белогвардеец, сын митрополита всея Америки и вместе с тем заместитель руководителя Манхэттенского проекта, отвечавший за контрразведывательное сопровождение всех мероприятий по разработке и изготовлению атомного оружия США, Борис Федорович Пашковский – он же полковник Паш – осуществлял на фронте столь раздражающую армейских секретную миссию, в узких кругах известную под греческим наименованием «Алсос» – «Роща». Во внутренних документах задачи «Алсос» определялись так: «Сбор технической информации, техники, а также специалистов, имеющих отношение к ядерной программе Германии; розыск расщепляющихся материалов, их охрана и транспортировка с использованием специальных приёмов и техники в США». Иными словами, группа Паша, куда, помимо прикомандированных к ней военных, входили физики-ядерщики, устроила форменное сафари на атомную инфраструктуру рейха, мотаясь по фронтам на легких «виллисах» в сопровождении бронемашин и мешая армии выполнять поставленные перед ней задачи, что навряд ли могло понравиться генералитету. «Скоро этот ковбой запряжёт самого Эйзенхауэра и устроит родео, а мы так и будем стоять навытяжку», – ворчал командующий 1-й армией генерал Ходжес.

Ночью по взводной рации Коулмена (своя вышла из строя) Паш связался с Сэмюэлом Гоудсмитом, научным руководителем миссии «Алсос», который застрял в Страсбурге, где в ядерной лаборатории удалось арестовать семерых физиков и химиков, включая профессора Фляйшмана – известного специалиста в области разделения изотопов урана методом газовой диффузии и термодиффузии. Допросы мало что дали, а вот документация вывела на маршруты, по которым ушла руда. После того как четыре месяца назад люди Паша «распотрошили» дом Жюлио-Кюри в Париже, реквизировав все записи по теме разработки атомного оружия, Страсбург принес миссии удачу во второй раз. Фляйшмана, державшего себя с враждебным отчуждением, самолетом отправили в Штаты, а с документацией пришлось повозиться.

– Бо, слышишь меня? Бо! – связь была плохая, и Гоудсмиту приходилось кричать. – Представь, наши дурни битый час вскрывали дверь в кабинет Вайцзеккера. Топорами! А она открывалась наружу, а не внутрь.

– Хорошо, хоть не воспользовались взрывчаткой. Так вскрыли?

– Вскрыли, конечно.

– И что там?

– Кое-что есть, кое-что есть, надо разбираться. Но главное, Бо, – Вайцзеккер сейчас в Моншау. Слышишь меня, он в Моншау! Мы опоздали на пару часов. Ассистент Фляйшмана говорит, там у него база. Лаборатория в здании воскресной школы на улице… Вальдгассе. Посмотри по карте, это окраина города.

– Карту сюда! – крикнул Паш предоставившему рацию танкисту. – Найди мне улицу Вальдгассе. Так, Сэм? – переспросил он Гоудсмита. – Вальдгассе?

К часу пополудни всё было готово к атаке. Паш прилип к биноклю, разглядывая заснеженные позиции немцев. В пелене сырого январского ненастья угадывалось грядущее начало метели. Город словно провалился в котел медленно закипающего молока, и лишь контур скалы с мрачной глыбой древнего замка на вершине отчетливо прорисовывался в беспорядочном мельтешении белой крупы.

«Шерманы» уже прогревали моторы, когда, застегивая на подбородке ремешки танкового шлема, к Пашу подошел лейтенант Коулмен.

– Разрешите обратиться, сэр, – с явной неприязнью во взгляде сказал он.

– Я вижу только две высоты, на которых окопались боши, – не отрываясь от окуляров, заметил Паш. – Всего лишь две.

– Две, сэр. Действительно две, – зловеще подтвердил Коулмен. – Но ручаюсь головой, у них там Pak 40, противотанковые пушки, в боекомплект которых вхо…

– Я знаю, что такое Pak 40, – процедил сквозь зубы Паш.

– Тогда вы должны понимать, что бронебойный снаряд этой пушки прошивает лобовую броню наших «шерманов» с километра. А если они еще и «пантеру» прикопали… Кто знает, что у них там, без разведки?.. Чтобы наступать, надо сперва причесать артиллерией и поработать с воздуха «лайтнингами». Огневая поддержка нужна, сэр. А у нас что есть? Пара отделений мотопехоты на БТРах – то есть два тяжелых и два легких пулемета – да наши танковые орудия с пулеметами на четырех машинах…

– Что ты хочешь сказать мне, сынок? – тихо спросил Паш.

– Мы выполним любой приказ, сэр, но я хочу, чтобы мои слова остались в вашей памяти: брать одним неполным танковым взводом целый город я считаю безумием.

И тут глаз полковника полыхнул белой яростью.

– Еще одно слово, лейтенант, и вместо боя пойдешь чистить гальюн в офицерском собрании, – прорычал он, свирепо раздувая ноздри. – А если тебе больше нечего сказать, то иди воевать, солдат. Воевать! Затем ты сюда и прибыл! Там, – он вытянул палец в сторону города, – там продолжим нашу беседу, если возникнет такое желание!

Коулмен поднес ладонь к виску, повернулся и молча направился к своей машине.

Первым же выстрелом немецкая пушка «разула» один «шерман» – правая гусеница металлической лентой размоталась с катков и легла на землю. Танк начал разворачиваться на месте, подставив противнику левый борт. Второй снаряд немецких артиллеристов влепился ему в бок и опрокинул – «шерман» полыхнул и загорелся.

Остальные три танка на предельной скорости неслись по заснеженному плато, пересеченному рваными линиями недостроенных траншей, безостановочно паля по позициям противника. Несмотря на поднявшуюся метель, немцам удалось кумулятивным снарядом прошить броню еще одного «шермана», спровоцировав мощный взрыв боезапаса, отчего подхваченная огненным вихрем башня отлетела в сторону. В ту же минуту танк Росса резко затормозил, не спеша, словно не замечая возле себя разрывов, навел орудие и дал залп. Стоявшая на возвышенности немецкая пушка подскочила на столбе земли пополам с пламенем и завалилась набок; всю позицию затянуло черным дымом.

Вместе с пехотой и тремя своими сотрудниками Паш мчался на бронетранспортере М3, то и дело подгоняя водителя. От методичного уханья «базуки» и треска «браунингов» закладывало уши, так что Паш уже не слышал своего голоса. Где-то рядом оглушительно рвануло, М3 сильно тряхнуло. «Еще один танк накрыли!» – крикнул пулеметчик со стороны водителя. Третий «шерман» получил снаряд в лоб, полыхнул и мертво стал.

Оставшаяся у немцев единственная пушка казалась неуязвимой, она ритмично била и била, невзирая на вздымающиеся вокруг фонтаны от снарядов и пуль крупнокалиберных пулеметов. На подступах к ней вырвавшийся вперед второй бронетранспортер угодил под близкий удар мощной взрывной волны; он накренился, пару секунд балансировал и грузно завалился набок. За исключением водителя и пулеметчика, никто не пострадал. Пехотинцы резво повылезли из машины, рассредоточились и пошли на приступ.

Всё кончилось моментально. Не успели солдаты вступить в рукопашную схватку, как снаряд «шермана» разорвался позади орудия, уничтожив весь расчет…

В город вошел один американский танк с пехотой на броне и растерянно замер посреди площади в окружении словно сошедших с рождественских открыток церкви, гостиницы и ресторанчика «Флоссдорф», засыпаемых пушистыми хлопьями январского снега.

Моншау был пуст. Ни военных, ни обычных жителей, никого. Мертвая тишина.

…Лаборатория профессора Вайцзеккера оказалась заброшенной конурой; ее эвакуировали несколько месяцев назад, оттого никаких технических бумаг и научных находок, как и самого профессора, в Моншау обнаружить не удалось.

Разочарованный, злой на весь свет, Паш вышел из помещения бывшей лаборатории и, выбрасывая вперед короткие, мускулистые ноги, направился к бронетранспортеру, чтобы вернуться в Страсбург. В руке он сжимал тонкую папку с документами магистратуры, содержавшими ненужную информацию о размещении ученых в городской черте.

По дороге его остановили двое солдат. Третий придерживал за плечо белобрысого паренька лет пятнадцати в форме шуцмана, который старался вести себя с независимым видом – и только воспаленный румянец на мертвенно бледном лице выдавал его страх.

– Чего вам? – хмуро спросил Паш.

– Дело в том, сэр, что лейтенант Коулмен утром отправил нас на поиски немецкого снайпера. Того, что застрелил нашего часового… – начал докладывать сержант.

– Вот и обращайтесь к Коулмену, – перебил его Паш, намереваясь идти дальше.

– Лейтенант Коулмен убит, сэр.

– Так что вы от меня хотите?

– В деревне мы нашли только этого мальчишку.

– Мальчишку… – Паш оглядел задержанного. – Это он стрелял?

– Трудно сказать… Он утверждает, что нет. Винтовки мы не нашли. Но на плече у него синяк… Однако винтовки мы не нашли, – растерянно повторил сержант.

– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

– Вы старший по званию, сэр. Других здесь нет. Что нам с ним делать?

Паш опять посмотрел на мальчишку, у которого, несмотря на холод, лоб покрылся испариной.

– Что делать, говорите?.. Мне он не нужен. Вам, я думаю, тоже. – Паш продолжил свой путь к бронетранспортеру. На ходу обернулся и бросил: – Расстреляйте его, ребята.

Берлин, 10 января

Исчезновение Эрика Леве удивило и встревожило Дитриха Зиберта. На профессора это было не похоже. Когда в среду он не пришел в гости, как обещал, а на другой день не появился в Физическом институте Общества Кайзера Вильгельма, Зиберт забил тревогу и поутру наведался на Хоринерштрассе, где Леве снял квартиру. Дверь никто не открыл.

Зиберт не знал, что и подумать. Он собрался уже идти в полицию, чтобы разыскать старого товарища, как вдруг по дороге в институт его задел массивным плечом некий тип в потертом кожаном пальто; он прошел мимо, но через пару шагов обернулся и приподнял старомодную шляпу:

– Прошу простить, господин доктор.

Зиберт настороженно вгляделся в его крупное, одутловатое лицо с пучком наполовину поседевших, неухоженных усов под плебейским картофелеобразным носом. В зубах дымился окурок сигареты.

– Мы разве знакомы?

– С этой минуты – да. – Сунув руки в карманы, мужчина, хромая, подошел ближе. – Вам не обязательно знать мое имя, а вот ваше мне известно.

– Вот как? – сказал Зиберт и испугался: неопределенности в жизни хватало и так, но чего хотелось меньше всего – так это сюрпризов от режима, которые в последнее время преподносились с периодичностью кузнечного молота, раскидывая людей – кого на фронт, а кого и в концлагерь.

Увидев, как изменилось лицо Зиберта, незнакомец улыбнулся:

– Не бойтесь, я не из гестапо. – И, дав Зиберту секунду, чтобы расслабиться, добавил: – Хотя возможность взаимодействовать с тайной полицией у меня имеется.

– Что же вам от меня нужно? – Зиберт выпрямил спину и сложил руки на набалдашнике своей трости.

– Понимания. Понимания и способности применить ваш аналитический ум к тому, чтобы избавить нас от последствий опрометчивых поступков. – Незнакомец перегнал окурок в другой угол рта и предложил: – Давайте присядем на скамейку.

Зиберт пожал плечами и неохотно последовал за ним. Сели.

– Но пока я вас не понимаю, – пробормотал Зиберт.

– Сейчас. – Незнакомец выплюнул окурок и зажег новую сигарету. – Скажите, доктор, давно ли вы видели профессора Леве?

– Да вот, собственно, первого января. Он гостил у меня… А что?

– Правильно, первого.

– Но он куда-то пропал. Вчера я ждал его на кафедре…

– Всё очень просто, – сказал незнакомец. – Его, видите ли, убили.

– Как убили?!

– Застрелили возле дома, где он поселился. Как раз первого числа.

В глазах Зиберта отразился искренний ужас:

– Боже мой, Боже мой… Как же это?.. Кто же мог это сделать?

– Да друзья ваши и застрелили.

Потрясенный Зиберт раскрыл рот, как рыба, выброшенная на сушу, и уставился на незнакомца, который раскуривал погасшую сигарету, ворча:

– Скоро «Экштайн» корой набивать станут, черти пузатые.

Откуда-то возникла кошка и принялась тереться о его штанину. Он подхватил ее и уложил себе на колени.

– Помилуйте! – взмолился Зиберт. – О каких друзьях вы говорите? Мои друзья – в Физическом институте. Ученые! Люди науки!

– Американские, Зиберт, – пыхнул сигаретой собеседник. – Американские друзья. Из Управления стратегических служб США. Они и убили. Два выстрела – в грудь и в шею.

Зиберт онемел. Лицо покрылось воспаленными пятнами. Наконец он овладел собой в достаточной мере, чтобы прошептать:

– Вы с ума сошли, никаких американских друзей у меня нет. Нет и никогда не бы…

Тяжелый взгляд незнакомца оборвал его на полуслове.

– Вы хотите убедить в этом гестапо?

– Что?

– Послушайте, Зиберт, мы не можем тут долго с вами разговаривать. Вы ввязались в серьезную историю, в серьезную и опасную историю. Вас поймали. Зачем выкручиваться? У вас есть жена. Дочь в Мекленбурге. Малолетний сын. Вам бы сбагрить их в Португалию. Вам их не жаль? Вы так любите американскую разведку?

– Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

– Впрочем, можно и не знать наверняка – американцы, англичане? Все они на одно лицо. Главное, чтобы не русские. Верно ведь? Но несомненно одно: они – враги рейха. А у нас с врагами не церемонятся.

– Бог мой, как мне вас убедить, что все это – чудовищная ошибка?..

– Ваши друзья убили Леве. Враги ваших друзей убьют вас. Простая арифметика, не так ли?

– Я ученый, господин… мм… я ученый, а не… Какая еще разведка?

– У вас, Зиберт, только один шанс. Либо вы сейчас, именно сейчас расскажете мне всё, о чем я вас попрошу, либо станете упираться. Но знайте, если сейчас я уйду, мы с вами больше не увидимся. И визит в гестапо с полным пакетом аргументации и улик будет вам обеспечен. Решайте.

Гесслиц блефовал. Ему ничего не было известно о контактах Зиберта с УСС кроме того, что они, возможно, есть.

Встрече предшествовало экстренное совещание в Москве. Полночи Ванин со своими сотрудниками решали, что делать с Хартманом (он же Баварец) в свете убийства Леве в Берлине. Позиция Хартмана в переговорном процессе шведской разведки (а через нее – Интеллидженс сервис) с высшим руководством СС по вопросу урановой программы Германии выстраивалась полтора года и была уникальна. Вывести Хартмана из игры означало утратить важный канал информации, связанной со строительством атомной бомбы. А такими возможностями не бросаются. Вместе с тем неопределенность положения Хартмана после того, как кто-то отдал приказ избавиться от человека, отправленного им – именно им – в Берлин, наводила на следующие размышления: либо этот кто-то желал противостоять шведско-английскому альянсу в намерении расширить проникновение в атомный проект немцев, что маловероятно, либо он догадывался о связи Хартмана с советской разведкой, на что мог указать знакомый с ним вашингтонский агент в Берлине, – и тогда Баварца нужно было немедленно выводить из дела.