Цветение кувшинок

Я подхожу к моему любимому кафе, как раз когда приходят бариста. Брэндон, высокий блондин лет восемнадцати, не больше, подает мне мой латте экстра какао с пленительной улыбкой, которая мне приятна. Недавно я заметила, что мне это доставляет больше удовольствия, чем раньше. Кадреж, я хочу сказать. Это факт, от которого мне некомфортно, потому что я не припомню, чтобы когда-нибудь ловила такой кайф от знаков внимания. Даже в школе, когда я обнаружила, что парни могут находить меня в своем вкусе, даже в университете, когда я сама работала бариста и флирт был частью игры. Ладно, ясное дело, никто не откажется от чуточки позитива, вот только недавно это стало ощущаться глубже. Это мне в самом деле приятно. Даже слишком.

Вообще-то я совершенно честна с самой собой и знаю, что мое смятение вызвано не сердечком, которое нарисовал Брэндон в моем овсяном молоке, и не его многозначительной улыбкой. Дело скорее в другом: это доставляет мне такое удовольствие по той простой причине, что я получаю очень мало внимания от своего партнера. Если бы Макс смотрел на меня, трогал меня и говорил со мной как на первых порах наших отношений и даже в те четыре года нашей дружбы, которые им предшествовали, я бы, наверно, даже не заметила попытки Брэндона.

Мой партнер отсутствует, вот я и ищу себя в глазах других.

Этот вывод меня ранит, хоть он и логичен. Если посмотреть со стороны, ситуация выглядит простой, даже банальной. И все равно удовлетворение, которое доставляет мне внимание других парней, не Макса, оставляет во рту горький вкус, он стекает в горло и копится в животе тяжелым комом, который твердеет и занимает все место. Я не терзаюсь виной за удовольствие чувствовать себя красивой в глазах других, нет, но меня беспокоит, как сильно это на меня действует. Беспокоит, что мне хочется больше, постоянно не хватает. И главное, я скучаю по тому, как чувствовала себя красивой в глазах Макса. Я скучаю по Максу.

Я тихонько вздыхаю, взяв чашку, что, кажется, сбивает с толку беднягу Брэндона. Извини, парнишка, не всегда просто стареть. Я сажусь за свой обычный столик в глубине кафе. Люблю наблюдать за другими клиентами, потягивая латте, и мне спокойно в моем уголке. Я отпиваю глоток, пока запускается мой ноут.

Мне очень нравится мой новый ритм жизни. Я могу позволить себе роскошь вставать, когда мне хочется, самой определять распорядок дня и работать где вздумается. Я не сразу нашла свой путь, когда бросила докторантуру и переехала сюда к Максу. Оказаться в одночасье совершенно свободной – это решительно ужасало.

После нескольких недель поисков себя на манер игры в Марко Поло с глухим – то есть ходя по кругу, – я начала вести блог. Это была идея Макса. Помню, я засмеялась, когда он это предложил. И ответила, что блоги вышли из моды. Но в глубине души я знала, что на самом деле боюсь. Боюсь, что не буду знать, о чем писать, боюсь случая наконец высказаться как есть, без барьеров; подойти к этому океану возможностей и понять, что не умею плавать. Макс улыбнулся и сказал только:

– Все-таки попробуй. В худшем случае никто не будет тебя читать.

Звучало не очень обнадеживающе, но это была соломинка, за которую мне требовалось ухватиться. В каком-то смысле она давала мне право на провал. Потому что именно эта мысль пугала меня больше всего: все бросить, чтобы последовать страсти, которая, быть может, никуда меня не приведет. Между верой в свою мечту и решением осуществить ее конкретно лежит целый мир.

В конечном счете я так и назвала свой блог: В худшем случае никто не будет меня читать.

Я совершенно не ожидала, что он будет иметь такой успех. Теперь, продолжая подпитывать мой блог, благодаря которому я на виду, я пишу тексты на заказ для журналов и других платформ, а при случае еще и редактирую. Есть, разумеется, сроки, но график у меня очень гибкий.

Расписание, несмотря на всю свободу, которую оно мне предоставляет, остается одним из стабильных факторов моего быта. Ибо, видит Бог, столько перемен произошло в моей жизни, что иногда мне кажется, потребуется генеральная уборка, чтобы навести порядок в моем внутреннем хаосе. Я говорю о том совершенно безумном периоде, когда я пережила одновременно самое большое горе и самое большое счастье.

Самым большим счастьем было то, что полтора года назад я опубликовала мой первый роман.

Я говорю об этом сегодня почти спокойно, хотя, даже подписав контракт, хранила это в секрете несколько месяцев, прошептав только на ушко Максу, из страха, что иллюзия развеется. Он смеялся надо мной, но принял игру, понижая голос, когда заходила речь о моем романе, и стуча по дереву всякий раз, когда его упоминали. Он может иногда быть лучшим из мужчин.

Разумеется, это состоялось не в одночасье, и я говорю здесь даже не о процессе публикации. Только написание, только, какой эвфемизм! Я понятия не имела, чего это требует – написать книгу. И поняла, что к осуществлению мечты не прилагается инструкция.

Еще прежде, чем занести на бумагу что-то похожее на роман, мне пришлось пересмотреть свое понимание писательского ремесла, то, что мне вдолбили в университете: рамки, строгие правила, имеющие единственной целью передать академические знания. Я начала работать над этим в блоге, вот только там я выкладывала лишь обрывки своей жизни, фрагменты моей души в каком-то смысле. Это совсем не то, что выстроить историю. Надо создать путеводную нить и суметь пробудить у читателя желание сопровождать вас до самого конца рассказа. Надо найти и дыхание, и слова, чтобы внятно и интересно передать то, что у вас в голове.

Однажды вечером мы с Максом пошли в ресторан недалеко от нашей старой квартиры. Болтали спокойно о том о сем, но он ясно видел, что я озабочена.

– Что происходит в твоей хорошенькой головке?

– Пф-ф. Именно что ничего особенного.

Он вытянул руку поверх стола и накрыл мою правую своей большой ладонью. Это меня всегда успокаивает. Как будто он может передать мне все на свете тепло, угнездившееся в его пальцах.

– Поговори со мной, красавица.

Я подняла на него глаза.

– Мне кажется, я иду в никуда, Макс. С тех пор как я приехала сюда. Ладно, у меня есть блог, вот только… этого мало, по-моему. Это как будто мне дали только кусочек, а я хочу весь пирог.

Он кивнул, некоторое время молчал и наконец спросил:

– Ты жалеешь, что поехала за мной в Монреаль?

– Нет. Вовсе нет. Но я разочарована в себе. Думала, когда у меня будет время, я смогу наконец заняться делом. Написать роман, я хочу сказать. Большой проект, ага.

– О чем ты хотела бы написать?

– Не знаю. Идеи не приходят…

– Кам…

Он посмотрел мне прямо в глаза, чуть приподняв одну бровь. Казалось, Макс заглядывает сквозь мой фасад в самую душу. Как он один это умеет, с самого нашего знакомства. Вот как хорошо быть лучшими друзьями четыре года, до того как начать встречаться. Не только в любви Макс узнал меня, и это просвечивает во всем, чего нам не надо говорить друг другу вслух. Я продолжала:

– Ладно, я знаю, о чем хотела бы написать. Только мне абсолютно в лом в этом копаться.

– Ты говоришь о твоей матери, да?

Я кивнула.

Мне было девять лет, когда моя мать умерла от рака. Я всегда думала, что смогла пережить утрату достаточно естественно, потому что была еще так мала, потому что с тех пор столько лет прожила без нее. Вот только чем старше я становилась, тем больше осознавала, до какой степени загнала внутрь ее отсутствие, так до конца и не смирившись с ним. Не совсем, во всяком случае.

– Знаешь, Кам, – сказал Макс, – если есть человек, способный докопаться до своих чувств, то это ты. Думаю, если тебе удастся, вряд ли все будет в розовом цвете… но в конечном счете ты будешь гордиться собой. И я искренне считаю, что это принесет тебе больше пользы, чем ты думаешь.

Кровь прилила к моим щекам, я ощутила покалывание в кончиках пальцев, знак, что мне хочется взяться за перо.

Когда мы вернулись домой, слегка пьяные, я устроилась на диване в гостиной, с Шарлем Бодлером под боком, и спросила себя, как же подействовала на меня эта утрата. Я никогда не задавалась этим вопросом, по крайней мере, не напрямую и не с намерением дождаться ответа.

Я включила ноутбук и на одном дыхании набрала:

Если я что-то и знаю, так это то, что я похожа на мою мать. Не потому что могу смотреть на нее каждый день, не потому что знаю ее наизусть. Нет. Моей матери больше нет на свете. Ее жесты, ее голос, ее смех я забываю день ото дня. Я знаю, что похожа на нее, потому что мне постоянно об этом напоминают, да еще с таким видом, будто думают, что если я это забуду, все равно что совершу преступление. Вот чего не знают об утрате, не пережив ее: всегда будешь чувствовать себя виноватым, что ты остался, а значит, забываешь.

Начав, я не могла остановиться и написала свой роман за считанные недели. Плотину прорвало, и ничто больше не удерживало того, что копилось во мне столько лет. Я назвала его «Все, что забудется». В этой книге читатель знакомится с Сандриной, молодой женщиной, потерявшей мать в детстве и долго загонявшей внутрь боль, связанную с этой утратой. В конце концов для нее становится очевидным, что только приняв свои чувства, она сможет двигаться вперед. Еще она встречает парня, который поможет ей на этом пути. У него смеющиеся глаза и большие, как Вселенная, руки. Это я подмигнула Максу. И еще не раз подмигну, надо добавить. Макс повсюду в этом романе, мои слова рассказывают о нем снова и снова, правда, ни разу не назвав его по имени.

Эта книга – моя история, но достаточно измененная, чтобы каждый мог примерить ее на себя. В ней красной нитью проходит вопрос: может ли одно событие все изменить? Всегда ли одно решение или одна встреча полностью переворачивают нашу жизнь? Конечно, ответ на этот вопрос я искала в себе. Действительно, я часто спрашивала себя: если бы моя мать не умерла, если бы отец меньше был со мной, если бы я не переехала в Квебек, если бы не встретила Макса… каким человеком была бы я сегодня? Можем ли мы изменить нашу судьбу? Да и есть ли она, судьба?

Закончив текст, я перечитала его, отредактировала и разослала в несколько издательств. Я отправила его в мир, думая, что скорее всего никогда не получу никакого отклика. Я ничего не ждала.

Ладно, вру. «Я ничего не жду» – так мы говорим родным и близким, чтобы показать, что мы выше этого. На самом деле я говорила себе, что ответов придется ждать долго и вряд ли хоть один из них будет положительным. Я очень старалась не обращать внимания на крошечную безумную надежду, угнездившуюся глубоко в груди. И когда одно издательство связалось со мной буквально через несколько дней после отправки рукописи, меня захлестнули такие эмоции, что голова пошла кругом. Я как будто переживала самое настоящее счастье, чистое, беспримесное счастье, впервые в жизни. Это чувство не поддается описанию, когда знаешь, что твой голос оценили, что кто-то прочел написанное тобой и сказал себе: «Вау, мир обязательно должен с этим познакомиться». Нет ничего удивительнее, чем узнать, что твои слова кого-то тронули.

Вечером, когда я подписала контракт с издательством, мы с Максом закатили самую крутую пьянку в нашей жизни. Блестя глазами от всех наших успехов, мы праздновали в баре с невероятным вином, а потом, вернувшись домой, потерялись друг в друге самым восхитительным образом. Редко я так улетала. При одной мысли об этом сегодня утром у меня становится горячо в местах, которым не положено быть горячими на людях.

– Гм, извини?

Я поднимаю глаза от ноутбука, осознав, как далеко ушла в своих мыслях, и немного смутившись. Передо мной стоит молодая женщина лет двадцати с робкой улыбкой на губах. Я замечаю, что она держит в руках книгу и теребит уголки. Не какую-нибудь книгу. Мою.

– Я не хотела тебе мешать, – продолжает она, хотя я еще ничего не сказала.

– Что ты, нет, ты мне не мешаешь! Извини, я задумалась. Привет!

Я тотчас настраиваюсь на общение. Хоть я и не экстраверт по натуре, всегда ухитряюсь стать им, когда приходит время поговорить с читателем, будь то онлайн или лично. После выхода моего романа я получаю много сообщений, особенно в Инстаграме[6]. С ума сойти, мы живем в чудесную эпоху, когда общение с читателями стало практически моментальным. Раньше, когда писатель выпускал свое произведение в свет, приходилось ждать ближайшего книжного салона или же отзывов в газете или журнале, чтобы иметь представление, что о нем думают люди. Сегодня читатели могут общаться с любимыми авторами в социальных сетях и посылать им напрямую свои комментарии и замечания. Это часто выливается в прекрасное общение. Я знаю, что не все авторы ценят эту близость. Но для меня это огромная привилегия – возможность напрямую переписываться с теми, кто открыл для себя мою историю.

– Я не ожидала встретить тебя здесь, – продолжает девушка. – Я как раз перечитываю твой роман.

– Да ну, ты его перечитываешь? Вау, это лестно! Спасибо! Хочешь, чтобы я тебе его подписала?

– Ты правда подпишешь? Как здорово!

Я улыбаюсь и беру свой роман у нее из рук. Обложка обтрепана, страницы загнуты. Мне это приятно: знак, что у него насыщенная жизнь.

– Как тебя зовут?

– Розмари.

– Красивое имя.

Она кивает, довольная. Я открываю книгу на титульной странице и думаю, что бы написать. Что-нибудь славное, доброе.

– Я хотела тебе сказать, что мне так помогла твоя книга, – продолжает Розмари. – Я потеряла маму два года назад. Это до сих пор меня очень мучает. Ты так описываешь, как поэтапно переживают утрату, что это дает мне надежду тоже ее пережить… когда-нибудь.

– Я очень тронута, Розмари. И соболезную тебе.

– Спасибо. Я подумала… это ведь и о твоей матери? Типа персонаж Сандрины – это, в сущности, немного ты?

У меня щемит сердце, как всегда, когда кто-нибудь задает мне этот вопрос. Это не ее вина. Иногда приходится нелегко, потому что люди говорят со мной об утрате так, будто я с ней справилась. И я их понимаю. В конце концов, я написала историю об утрате, которую переживала почти двадцать лет. Я ее закончила, это правда. По крайней мере, эту…

– Да… моя мать.

– А, мне очень жаль.

– Все нормально, это было давно. Потом, знаешь, я ведь написала об этом книгу, так что была готова к тому, что мне станут задавать вопросы на этот счет.

Она улыбается. Я склоняюсь над чистой страницей и пишу одним махом:

Розмари,

Всем мамам, которых нам не хватает, и всем словам, которые нам помогают, спасибо.

Камилла

Я возвращаю ей ее экземпляр, стараясь сохранить веселое лицо. Она прощается и выходит из кафе. Я кусаю губу, задумавшись.

Потому что есть и другая утрата, которую я ношу в себе, о ней я еще не говорила публично. Однажды я наверняка это сделаю. Когда буду готова…

Макс

Когда я просыпаюсь в большой пустой кровати, чувство вины обрушивается на меня точно камнепад. Даже Шарль Бодлер не лежит рядом. Проявляет солидарность, паршивец. Мне не надо вставать, я и так знаю, что он разлегся на коврике в прихожей, ожидая прихода Кам. Мне почти хочется присоединиться к нему. Хочется превратиться в кота и так искупить все свои грехи, прижавшись к Кам.

Я смотрю на высокий бетонный потолок нашей квартиры в стиле «индустриальный модерн с теплыми нотками». Так нам описала его мадам из агентства недвижимости, когда мы с Кам смотрели квартиру. Нам это сначала показалось претенциозным, но в конечном счете мы влюбились в стиль и… в теплые нотки, ну да.

Я закрываю глаза и пытаюсь найти внутренний покой или еще какую-нибудь дзенскую фразу, чтобы уснуть и еще хоть немного наверстать недосып. Напрасный труд, само собой. Уже звон стоит между ушами.

Мой мобильник вибрирует на ночном столике, и я не обращаю на него внимания. Вот только он все звонит и звонит. Я смотрю на экран и невольно вздыхаю.

Мать звонит мне почти каждую неделю. Обычно перед своими уроками горячей йоги, или спиннинга, или еще какой-нибудь новой атлетической причуды. На часах 8:50, так что по моим прикидкам она будет упорствовать еще как минимум десять минут.

С тех пор как я переехал в Монреаль, мать говорит со мной чаще. Мы общались от случая к случаю, когда я жил в Квебеке, и я думал, что с расстоянием ее звонки станут еще реже. К сожалению, вышло наоборот. Она явно боится оборвать тонкую нить, связывающую ее с единственным сыном, и вбила себе в голову, что должна поддерживать связь во что бы то ни стало. Хотя нам никогда особо нечего было друг другу сказать. Отец-то скорее думает, что нет смысла прилагать столько усилий всего лишь ради меня. Он, вероятно, слишком занят своей карьерой врача, которая, вне всяких сомнений, для него важнее всего в жизни.

Телефон продолжает звонить, и я, смирившись, принимаю вызов.

– Алло, мама.

– Боже мой, наконец-то, Максим. Я тебя разбудила?

– Нет, я просто надеялся, что тебе надоест.

– А, прелестно, как всегда.

– Ты меня знаешь.

– Да. Как ты поживаешь?

Моя мать не любит ходить вокруг да около в разговорах. Так что, по крайней мере, ее звонки никогда не бывают долгими.

– Все хорошо, очень занят, как обычно.

– Ты напоминаешь мне твоего отца.

– Блин!

– Что ты, это комплимент.

– Не для меня.

Мы с отцом всегда были как вода и огонь, будто бы наши натуры никак не могли поладить: с одной стороны серьезный мужчина, настроенный на карьеру, немного нарцисс, с другой – беспечный разгильдяй. Однако когда я согласился на эту новую работу в Монреале, какое-то время мне казалось, будто это что-то изменит для нас. Что моя денежная должность в известном предприятии станет тем, что всегда имело для него цену, создаст что-то вроде точки соприкосновения между ним и мной. Что наши беседы станут не такими тяжкими. Что мы с ним сможем наконец поговорить и, может быть, даже сумеем послушать друг друга.

Ну и ничего подобного. Отец просто выразил мне свое удовлетворение оттого, что я «взял себя в руки», добавив, что наконец гордится мной. Мне же это подтвердило, что презрение, которое я к нему испытывал, куда глубже его одержимости деньгами и престижем. Было мерзко, что уважение отца ко мне неразрывно связано с денежной суммой, поступающей еженедельно на мой банковский счет.

А ведь зарабатываю я кучу денег или нет, я останусь все тем же. Я не изменюсь. И он тоже. В моих глазах отец навсегда останется безобразным, таким же безобразным, как в тот день, когда я застукал его голову под юбкой секретарши, таким же безобразным, как в те вечера, когда он мог часами говорить мне о себе и своих успехах. Хорошо, что я переехал, теперь у меня больше причин не видеться с ним, и так оно лучше.

Я слышу короткий вздох матери. Зная, что эта битва заранее проиграна, она предпочитает сменить тему:

– А Камилла, как она?

– Тоже хорошо.

– Кстати, на этой неделе я прочла еще одну хвалебную статью о ее романе. Он будет допечатан, правда? С ума сойти, какой успех. Я всегда знала, что она далеко пойдет.

– Конечно, Кам лучшая.

– А детки, когда планируете?

Я выхожу из себя:

– Мама! Отстань ты от нас с этим. Не горит.

– Я просто говорю, что вам с Камиллой уже под тридцать. Самый подходящий момент для этого. После определенного возраста женское тело хуже переносит беременность.

– Я передам ей, спасибо, мам. Теперь ты напоминаешь мне папу.

Она не может удержаться от смеха. Ей тоже наверняка помнятся обеды в честь дня рождения моего отца. Хотя Камилла тогда еще не была моей девушкой, она всегда соглашалась сопровождать меня, из жалости. Каждый раз отец не упускал случая сообщить ей срок службы ее яичников. Это очень раздражало Кам, но ответить она не смела.

– Ладно, я с тобой прощаюсь, у меня начинается урок пилатеса.

– Вот как, решила попробовать что-то новенькое?

– Да, балади[7] мне, пожалуй, не очень нравится. Хорошего дня, дорогой. Приезжайте скорее к нам в Квебек с Камиллой.

– Да-да. Хорошего дня, мама.

Я сбрасываю звонок, закатив глаза: никаких шансов, что это случится.

Кам

Розмари уходит, а я иду заказать еще кофе. Сажусь и отпиваю несколько глотков, пытаясь приободриться.

Я закрываю глаза, на меня накатили воспоминания.

В прошлом году, в конце августа, всего через три месяца после выхода моего романа, умер мой отец, Дени. Его нашли в саду перед его домом в Сагене. У него случилась аневризма мозга, когда он стриг газон. Папа не мучился, и это единственное, что утешало меня во всем океане моего горя.

Сегодня мне лучше, хотя это было ужасно тяжело. Словно плыть в густом кошмаре. Казалось, это была дурная шутка, жестокая ирония. Я потеряла мать, и вот теперь потеряла еще и отца. Когда мама умерла, я была еще слишком мала, чтобы в полной мере осознать случившееся. Я выросла с этой брешью во мне, с нехваткой той, кого еще не успела хорошо узнать, той, к кому испытывала лишь детскую любовь, чувство, которое так и не смогло развиться в нечто более глубокое, более сложное.

С отцом все обстояло иначе. Всю жизнь он был моей опорой, один играл роль обоих родителей. Он был именно тем, в ком я нуждалась. Своего отца я знала. Я так много помню о нем: его нежность, его утешительные или подбадривающие слова, его незаурядное умение слушать, его монашеское терпение. Помню выходные на озере, костры во дворе летними вечерами, его любимые песни, его страсть к рыбалке, даже его руки, которые много дней пахли рыбой. Сам по себе это не особо приятный запах, но я ассоциировала его с отцом, поэтому любила. Боль от его утраты куда острее именно потому, что я так хорошо его знала. Часть меня умерла вместе с ним, и я знаю, что мне никогда ее не найти.

Его уход также наклеил на меня новый ярлык – сироты, и мне до сих пор трудно с этим справиться. Только я и Софи остались в нашей маленькой семье. Мы двое, без отца, без матери. Это странно, как будто мы должны искать ориентиры в огромной пустоте, оставленной нашими родителями.

Это не считая чувства вины: я мало виделась с отцом в последние годы, была слишком сосредоточена на себе, на своих страхах и амбициях, слишком занята, чтобы позвонить, навестить лишний раз. Я убедила себя, что буду чаще видеться с ним, когда окончу докторантуру, или допишу книгу, или опубликую мой роман, в общем, когда-нибудь.

Когда я поделилась этими мыслями с Максом, он посмотрел серьезно и заверил, что отец никогда на меня не обижался, он был счастлив и горд, что я наконец живу своей страстью. И ему было бы нестерпимо знать, что я корю себя за беспечность теперь, когда его больше нет. Софи сказала мне то же самое, но я не знаю, говорила ли она искренне или только пыталась успокоить собственное чувство вины. В конце концов, сестра уехала дальше и на дольше. В итоге смерть папы положила конец годам ее странствий.

В глубине души я знаю, что Макс и Софи правы: не в духе Дени держать обиду на своих дочерей за то, что те следуют за своей мечтой, пусть даже удаляясь от него, но скорбь и рациональность как холодная вода и горячее масло – никогда не смешиваются.

Макс сделал все, чтобы поддержать меня в моем горе, хотя это было нелегко с его загруженностью работой, да и с его собственным горем тоже – Макс очень любил моего отца. Это создало между нами трения. Какое-то время я злилась на него и никак не могла понять причину этой обиды. Теперь знаю, что было легче выплеснуть на спутника жизни весь гнев, который я чувствовала от смерти отца, потому что я видела Макса каждый день, потому что он любил меня, и в глубине души я знала, что он все мне простит.

Прощение прощением, но иные раны порой могут затягиваться очень долго.

Макс

Поговорив с матерью, я еще несколько минут лежу в постели. Пустое место Камиллы как будто дразнит меня. Мне хотелось, чтобы она была здесь, когда я проснусь. Ее бегство огорчает меня, хоть я ее и понимаю. Я знаю, что Кам рассердило мое отсутствие вчера вечером, что ей нужно время собраться с мыслями, прежде чем поговорить об этом со мной. В каком-то смысле так даже лучше. После смерти Дени у нас был непростой период, когда мы сначала говорили, а потом думали, и я не уверен, что полностью оправился от этой вопиющей нехватки фильтров.

Я встаю, тру лицо руками, потом запускаю их в волосы. Пора стричься. При одной мысли, что придется планировать это на загруженной под завязку неделе, я ударяюсь в панику, так что спешу выбросить это из головы. Похожу с длинными волосами. Буду выглядеть моложе и вообще классно. Для своих сойдет.

Солнце уже шпарит вовсю. Легким сухим ветерком тянет в приоткрытые окна. Это прекрасное осеннее утро совсем не вяжется с моим настроением.

Я надеваю пижамные штаны и белую футболку, выхожу в коридор. В кухне включаю кофеварку. Ее шум напоминает мне последний раз, когда мы с Кам пытались заняться любовью. Это было в прошлое воскресенье. Она готовила мне кофе, а Шарль, мурлыча, терся о ее ноги. Она была очень красива с длинными светлыми волосами, падавшими на ее белый халат. Еще никогда, с тех пор как мы знакомы, у нее не было таких длинных волос. Когда мы занимаемся любовью, они рассыпаются по ее крепким грудям, и я теряю голову. С этой мыслью я подошел к ней и положил руки ей на талию, слегка притянув ее к себе. Она вздохнула, этот звук был полон сдерживаемого желания, и подалась ко мне, крепко прижавшись ягодицами к моим бедрам и – главное – к самой твердой на тот момент части меня. Я угадал улыбку, тронувшую ее тонкие губы.