Останься со мной

– Оставь ее. Отпусти. – Они схватили меня за руки, заставили отцепиться от Фуми и усадили в кресло. – Дорогая сестра, успокойся. Не кипятись.

5

Я купила новые чашки.

– Знаешь, почему мне не нравятся белые чашки? – спросил Акин за завтраком.

– Прошу, просвети меня, – ответила я.

– Пятна от кофе видны.

– Да что ты говоришь.

Он потеребил галстук и нахмурился.

– Ты злишься. Что-то случилось?

Я размазала по тосту маргарин, размешала сахар в кофе и стиснула зубы. Вообще-то я собиралась помалкивать о причине своего недовольства, но Акин уже в пятый раз спрашивал, что случилось. Впрочем, он так и не дал мне возможности ответить.

– Мне не нравятся эти чашки. – Он поднял указательный палец и глотнул воды. – А куда делись старые?

– Я их разбила.

Его губы сложились буквой О, но он ничего не сказал, лишь откусил кусочек хлеба. Он, видимо, решил, что я случайно разбила чашки, уронила, когда ставила на место. С чего бы ему знать, что я со всей дури шмякнула обе чашки цвета красного гибискуса об стену, пока часы с кукушкой в гостиной отсчитывали полночь. С чего бы ему знать, что я смела осколки, высыпала их в маленькую ступку и растирала в пыль, пока не вспотела, как мышь, и не испугалась, что сошла с ума.

– Вчера приходили внутренние аудиторы из головного офиса, я был занят. Забыл прислать человека починить крышу. Сегодня я…

– Твоя жена вчера приходила в салон.

– Фуми?

– А кто еще? – я наклонилась к нему. – Или у тебя есть еще одна жена, о которой я не знаю? – С тех пор как Фуми вчера ушла, эта мысль непрерывно крутилась у меня в голове. Вдруг у него еще жены? В Илеше, в другом городе? Другие женщины, которых он любил, другие, из-за которых мне нельзя было считать его совсем своим?

Акин прикрыл ладонью половину лица.

– Йеджиде, я же объяснил, как мы с Фуми договорились. Не позволяй ей мешать тебе на работе.

– Она сказала, что ты «хорошо о ней заботишься». – Это прозвучало не так язвительно, как я хотела; весь гнев и презрение вылились на Фуми вчера, теперь у меня ничего не осталось. Но я хотела дать ему понять, что злюсь, поэтому продолжила говорить, стараясь, чтобы мои слова отразили не мои истинные чувства, а гнев, который я должна была испытывать. – Что это значит? Объясни, что значит «хорошо заботишься».

– Дорогая…

– Стоп. Вот этого не надо. Перестань называть меня «дорогая». – На самом деле я хотела, чтобы он называл меня «дорогая», но только меня и никого другого. Хотела, чтобы он потянулся через стол, взял меня за руку и сказал, что все у нас будет в порядке. Я по-прежнему верила, что он найдет выход; он всегда знал, как поступить и что сказать, ведь он был моим Акином.

– Йеджиде…

– Ты где вчера был? Я ждала до ночи. Где ты был?

– В спортивном клубе.

– Серьезно? В спортивном клубе? Думаешь, я идиотка? Когда клуб закрывается? Когда, скажи.

Он вздохнул и взглянул на часы.

– Теперь ты будешь меня допрашивать?

– Ты обещал, что между вами ничего не будет.

Он взял пиджак и встал.

– Мне пора на работу.

– Ты меня обманываешь, аби? – Я пошла за ним к выходу, подбирая слова. Мне не хотелось с ним ссориться и объяснять, что я боюсь, что он бросит меня и я снова останусь одна на всем белом свете. – Акин, Господь обманет тебя, клянусь. Господь обманет тебя, как ты сейчас обманываешь меня.

Он закрыл дверь, а я взглянула на него через стеклянные вставки. Все было не так. Он не держал портфель в руке, а прижимал к боку левой рукой; его фигура скособочилась на левую сторону, он выглядел так, будто вот-вот сложится пополам. Он не перебросил через плечо пиджак, а сжимал его в правой руке; край рукава волочился по земле, скользил по ступеням крыльца и по траве всю дорогу до черного «пежо».

Он поехал задним ходом. Я отвернулась. Он не притронулся к кофе, чашка стояла полная до краев. Я села на его стул, доела свой тост и его, выпила его кофе. Убрала со стола и отнесла грязную посуду в раковину. Помыла посуду, проследив, чтобы на белых чашках не осталось пятен от кофе.

На работу идти не хотелось: я была не готова к новой встрече с Фуми. Я понимала, что она не перестанет приходить в салон лишь потому, что я запретила. Я знала таких женщин – те, кто по своей воле становился второй, третьей, седьмой женой, никогда так легко не шли на попятный. В отцовском доме их было много – моих неродных матерей. Они приезжали и менялись, у них всегда была заготовлена стратегия, и, если поначалу они казались глупыми и покорными, вскоре выяснялось, что это совсем не так. А вот у Ийи Марты не было стратегии и плана, поэтому ее всегда заставали врасплох.

Мне стало ясно, что только дура могла вообразить, будто Акин и Фуми у нее под контролем. Я взяла выходной, чтобы все обдумать. Заглянула в салон на несколько минут и отдала распоряжения Дебби, старшей стажерке, а потом взяла такси в Одо-Иро и пошла к Сайласу, механику, который обычно ремонтировал моего «жука».

Сайлас удивился, что я пришла одна, и спросил, где Акин. Пока мы ехали ко мне домой, он несколько раз повторил, что предпочел бы обсудить починку автомобиля с Акином, прежде чем начинать.

Я пошла готовить, а он ремонтировал «жука». Когда он закончил, я предложила ему пообедать. Он вымыл руки на улице и быстро съел пюре из ямса. Я сидела и наблюдала за ним, разговаривала, а он таращился на меня и время от времени хмыкал в ответ, но в основном лишь удивленно таращился, будто не знал, что можно ответить на мою непрерывную болтовню. Потом он встал, я отсчитала деньги, протянула ему банкноты и проводила до машины, по-прежнему непрерывно болтая. Он уехал.

Я села на крыльцо и здоровалась, когда кто-то из соседей проходил мимо. Пришла Дебби и отчиталась, сколько мы сегодня заработали. Я пригласила ее в дом, предложила поесть, но она отказалась и заявила, что не голодна. Я настояла, чтобы она хотя бы выпила «Мальтину»[15]. Она ушла, и я поняла, что делать больше нечего: машина отремонтирована, посуда вымыта, ужин готов. Я знала, что Акин вернется не раньше полуночи. Мысли о Фуми полезли в голову.

Я прокрутила в голове несколько стратегий от «избить ее до полусмерти, когда она в следующий раз явится в салон» до «попросить переехать к нам и пристально следить за каждым ее шагом». Но вскоре поняла, что оптимальное решение проблемы не имело к Фуми никакого отношения. Мне просто нужно было забеременеть как можно скорее и раньше, чем она. Только так я могла быть на сто процентов уверена, что Акин меня не бросит.

Я считала себя любимой снохой своей муми. В детстве мне полагалось называть мачех «муми», даже отец просил, чтобы я их так называла, но я не соглашалась. Я звала их мамами. Когда отца не было рядом, некоторые из них отвешивали мне оплеухи, потому что я отказывалась проявить уважение и назвать их «моя мать». Отказывалась я не из упрямства и не назло, как некоторые из них считали. Просто моя собственная мать представлялась мне существом святым; я была ею одержима и не представляла, что назову другую женщину матерью. Это казалось святотатством, предательством женщины, которая отдала жизнь, чтобы я жила.

Наша семья ходила в англиканскую церковь, и однажды там устроили специальную службу в День матери. После проповеди викарий позвал всех моложе восемнадцати выйти вперед и спеть песню в честь наших мам. Мне тогда было лет двенадцать, но я не встала, пока служка не ткнул меня в спину. Мы спели песню, которую все знали, ее слова начинались с известной поговорки. Я сумела пропеть лишь первую строчку – «ийя ни вура, ийя ни вура ийебийе ти а ко ле фовора», – после чего мне пришлось прикусить язык, чтобы не заплакать. Ни одна проповедь никогда не вызывала у меня такого сильного отклика, как эти слова. «Мать – это золото, мать – драгоценное золото, что за деньги не купишь». К тому времени я уже догадалась, что никакими деньгами и мачехами мою маму не заменишь, и знала, что нет такой женщины, которую я согласилась бы называть «муми».

И все же всякий раз, когда мама Акина прижимала меня к своей полной груди, мое сердце пело: «муми», и, когда я называла ее этим уважительным словом, оно не царапало горло и не стремилось остаться внутри, как бывало, когда мачехи пытались выбить его из меня пощечинами. Мама Акина имела полное право так называться: когда у нас с мужем возникали конфликты и она об этом узнавала, она всегда вставала на мою сторону и заверяла, что скоро я непременно смогу зачать и чудо ждет меня буквально за углом.

Когда моя беременная клиентка миссис Адеолу рассказала о Победоносной Горе, я в тот же день побежала к муми, чтобы обсудить это с ней. Мне надо было проверить информацию, а муми знала все о таких вещах. Даже если она лично ничего не слышала об этих чудесах, она знала, кого спросить, и, проверив слухи, была готова сопровождать меня хоть на край земли в поисках нового решения моей проблемы.

Еще недавно я бы не обратила внимания на слова миссис Адеолу; еще недавно я не верила в ясновидящих, живущих на вершине горы, и жрецов, поклонявшихся богам на берегах рек. Но это было до того, как я сдала все на свете анализы в больнице и все показали, что мне ничто не мешает забеременеть. В какой-то момент я даже начала надеяться, что врачи обнаружат во мне какой-то изъян и найдется объяснение, почему спустя годы замужества месячные по-прежнему случались как по часам. Я жалела, что они не обнаружили ничего, что можно было бы вылечить или вырезать. Я была здорова. Акин тоже сдавал анализы, и врачи опять-таки ничего не нашли. Тогда я перестала отмахиваться от предложений свекрови и перестала считать женщин вроде нее примитивными и немного чокнутыми. Я открылась альтернативным методам. Если не получается достичь выбранной цели привычными средствами, почему бы не попробовать что-то другое?

Свекры жили в Айесо, старом квартале, где еще оставались глинобитные дома. Их дом был построен из кирпича, а двор частично огорожен низким цементным забором. Когда я пришла, муми сидела на низком табурете во дворе и чистила земляные орехи; у нее на коленях стоял ржавый противень, и она складывала туда очищенные ядра. Она взглянула на меня, а потом снова сосредоточилась на орехах. Я сглотнула и замедлила шаг. Что-то было не так.

Муми всегда приветствовала меня бурно, кричала: «Йеджиде, моя жена!» За словами следовали столь же бурные объятия.

– Добрый вечер, муми. – Я опустилась перед ней на колени. Колени дрожали.

– Ты беременна? – спросила она, не поднимая взгляда от противня с орехами.

Я почесала затылок.

– Ты теперь не только бесплодная, но и глухая? Ты беременна, спрашиваю? Ответ может быть «да» или «нет, я так и не была беременна ни единого дня в своей жизни».

– Я не знаю. – Я встала и попятилась, отходя подальше, чтобы мой сжавшийся кулак ее не достал.

– Почему ты не разрешаешь моему сыну иметь детей? – Она бросила противень на землю и встала.

– От меня это не зависит. Все в руках Господа.

Она подошла ко мне и заговорила, когда пальцы ее ног коснулись носков моих туфель.

– Ты когда-нибудь видела Господа в родильной палате? Видела, чтобы он рожал? Отвечай, Йеджиде: видела ли ты Господа в родильной палате? Детей рожают женщины, а не Господь, а если ты не можешь родить, ты не женщина. Никто не должен называть тебя женщиной. – Она схватила меня за запястье и заговорила шепотом: – Все просто, Йеджиде. Не можешь дать моему сыну детей – пусть заведет их с Фуми. Видишь, мы даже не просим тебя уступить ей место; мы просим подвинуться, чтобы и ей хватило места.

– Я ему не запрещаю, муми, – ответила я. – Я приняла ее. Она даже приходит к нам и остается на выходные.

Она схватилась за свои толстые бока и расхохоталась.

– Я тоже женщина. По-твоему, я вчера родилась? Скажи, почему Акин так до нее и не дотронулся? Они женаты больше двух месяцев. Почему он ни разу не снял с нее покрывало? Ответь, Йеджиде.

Я сдержала улыбку.

– А мне какое дело, чем Акин занимается со своей женой.

Муми приподняла мою блузку и положила морщинистую руку мне на живот.

– Плоский, как стена, – сказала она. – Мой сын проторчал в твоей постели два с лишних месяца, а твой живот по-прежнему плоский, как стена. Прекрати раздвигать перед ним ноги, Йеджиде. Если ты не прогонишь его, он не притронется к Фуми. И умрет бездетным. Молю тебя, не порти мне жизнь. Он мой первенец, Йеджиде. Именем Бога молю. Йеджиде, сжалься надо мной. Пощади.

Я зажмурилась, но слезы все же просачивались из-под век.

Тогда она обняла меня, притянула к себе и пробормотала слова утешения. Но в ее объятиях не было тепла. Ее холодные жестокие слова застыли в моем животе в том самом месте, где должен был находиться ребенок.

6

С подкашивающимися от страха ногами я взбиралась на Победоносную Гору. Рядом шел проводник с густой бородой, но его присутствие ничуть не облегчало мою тревогу. Его прислали с вершины, где другие верующие пели молитвы. Звуки их голосов то усиливались, то уносились ветром. Их было около сотни, все в зеленых накидках и таких же зеленых колпаках.

– Не останавливайся, – велел проводник.

Он, должно быть, заметил, что я замедлила шаг. Крутая горная тропа была безлесой: ни деревца, чтобы хотя бы на миг укрыться в тени. Хотелось пить, в горле пересохло, и слюны во рту совсем не осталось. Но мне никто не собирался потакать. Я приехала держать пост. Ни еды, ни воды, и, как сообщил проводник, встретив меня у подножья горы, если я остановлюсь отдохнуть во время подъема, меня тут же отошлют домой, не разрешив помолиться и встретиться с Верховным Жрецом.

Миссис Адеолу заверила меня, что пророк Джозайя, лидер этой общины, в самом деле умеет творить чудеса. Ее выпуклый живот был тому подтверждением. Мне нужен был чудодейственный пост. Я могла спастись от полигамии, лишь забеременев раньше Фуми; тогда Акин отпустит ее восвояси. Но, ступая по горной тропе и таща за собой маленькую козу, я мечтала лишь об одном чуде – чтобы из скалы забила вода и я могла утолить жажду. Проводник пялился на мою грудь; меня это настораживало. Я дрожала не только от усталости, но и от страха. Всякий раз, когда мой взгляд встречался с его недвусмысленно похотливыми глазами, мне хотелось бежать вниз к машине, но я продолжала идти вперед, к вершине. Фуми по-прежнему жила в отдельной квартире в городе, но я знала, что как только она забеременеет, то сразу переедет в мой дом, к бабке не ходи.

– Поможете вести козу? – спросила я проводника и пожалела, что за мной прислали не женщину.

– Нет, – ответил он и потянулся к моему лицу. Я уже хотела его ударить, но он согнул кисть и вытер пот с моей щеки.

Потом он придержал меня за талию, якобы для равновесия. Я попыталась ускориться, но коза встала. Я подергала ее за веревку, которая врезалась в ладони. Я бы потащила эту козу волоком, да только в инструкции было написано, что животное должно быть белым, целым и без пятнышка.

– Это коза. Я не отдыхаю. – Я испугалась, что он заметит, что я остановилась, и отошлет меня обратно.

– Я вижу.

Через некоторое время коза сдвинулась с места. Вскоре мы добрались до вершины. Верующие расселись широким кружком. Их глаза были закрыты.

– Садись, – велел проводник, сел рядом с остальными и закрыл глаза.

В центре круга стоял мужчина. Его борода была еще длиннее, чем у проводника; за ней почти не было видно лица. Поварской колпак на его голове был больше, чем у остальных, и был чем-то набит: так он не падал на спину, а торчал вертикально.

– Подвиньтесь, освободите место для нашей сестры, – велел он.

Двое верующих передо мной встали и отошли чуть дальше, не нарушая круг и не открывая глаза. Я вошла в круг, подтащив за собой козу, и встала рядом с человеком в большом колпаке. Оглядела собравшихся и поняла, что это сплошь бородатые мужчины. Вспомнила похотливые взгляды проводника, и мне поплохело. Тут будто по сигналу мужчины начали стонать и дрожать, будто их ласкали невидимые женщины. Я попыталась сосредоточиться на мыслях об Акине и наших красивых будущих детях.

– У тебя будет ребенок, – выкрикнул мужчина, сидевший рядом, и стоны прекратились. Он открыл глаза. – Смотри, вот твой ребенок, – указал он на козу.

Я переводила взгляд с козы на безумные глаза этого мужчины. Думала броситься бежать, но представила, как они толпой ринутся за мной, истекая слюной, словно бешеные псы, с развевающимися на ветру полами зеленых накидок. Я скачусь с крутого склона и умру.

– По-твоему, я сумасшедший? Пророк Джозайя сумасшедший? – Он обхватил мой затылок и разразился каркающим хохотом. – Ты не сбежишь от нас, пока мы не закончим. Ты уйдешь от нас с ребенком.

Я кивала, пока он не отпустил мою голову.

Стоны возобновились. Мужчина склонился над козой и снял с ее шеи веревку. Затем завернул козу в кусок зеленого полотна так, что снаружи осталась лишь голова, и сунул сверток мне.

– Это твой ребенок.

Я взяла у него сверток.

– Прижми его к груди и танцуй, – велел он.

Стоны прекратились; мужчины запели. Я переступала с ноги на ногу, прижимая сверток к груди и сгибаясь под его весом. Пение ускорилось; я тоже ускорила шаг и запела вместе с ними.

Мы танцевали, пока от сухости в горле не стало почти невозможно глотать. Моргая, я всякий раз видела перед собой цветные вспышки, похожие на осколки разбившейся радуги. Мы танцевали, пока мне не почудилось, что я переживаю божественный опыт. В лучах ослепительного солнца мне показалось, что коза – на самом деле ребенок, и я в это поверила. У меня заболели ноги; я мечтала преклонить колени. Должно быть, прошло несколько часов. Наконец пророк Джозайя произнес:

– Покорми ребенка. – Звук его голоса действовал на мужчин, как кнопка на пульте управления. В этот раз своим голосом он выключил пение. Я посмотрела на его руку, думая, что он даст мне траву.

Он дернул мою блузку.

– Покорми грудью.

Он прошептал эти слова, и я как загипнотизированная завела руки за спину и расстегнула кружевной лифчик цвета слоновой кости. Задрала блузку и приподняла чашечки бюстгальтера. Села на землю, вытянув ноги, стиснула грудь и прижала сосок к открытому рту козы.

В тот момент я не думала об Акине, о том, что он принял бы меня за сумасшедшую, если бы это увидел. Я не думала о муми, напомнившей мне, что без ребенка в доме ее сына я на птичьих правах. Не думала даже о Фуми, которая, возможно, уже понесла. Я смотрела на сверток в своих руках и представляла личико своего ребенка, вдыхала свежий запах детской присыпки и верила.

Когда пророк Джозайя забрал у меня сверток, я ощутила пустоту.

– Ступай, – сказал он. – Даже если в этот месяц у тебя не будет мужчины, ты забеременеешь.

Я приняла его слова и сохранила в сердце. Они избавили меня от пустоты и согрели. Я спускалась с горы одна и улыбалась. Я чувствовала мокрые губы на своей груди. Сердце билось и отчаянно верило.

7

В воскресенье Йеджиде сообщила, что беременна. Разбудила меня в семь и сказала, что вчера свершилось чудо. На горе, подумать только. Чудо на горе.

Я попросил ее выключить лампу. Поутру свет резал глаза.

Тогда она еще не растеряла свое чувство юмора. Иногда могла и пошутить. Я решил, что она меня разыгрывает. Хотя, наверно, надо было догадаться, что о беременности она шутить не станет.

Она выключила лампу, и я сел. Стал ждать: мол, сейчас она скажет, что пошутила, и тогда я смогу снова лечь спать. Но она стояла возле кровати и улыбалась. А мне было не до улыбок. Она нарушила воскресное правило: я свято соблюдал воскресный отдых и по доброй воле никогда не открывал глаза раньше полудня. Она об этом знала.

– Принесу тебе кофе. – Она немного раздвинула шторы, впустив тонкий лучик солнечного света.

Когда она вышла, я встал. Пошел в ванную, включил холодную воду и пару минут подержал голову под струей. Вернулся в спальню, не вытираясь полотенцем. Вода стекала по груди и спине. Промочила резинку на трусах.

Она уже вернулась в спальню, когда я зашел. Сидела на кровати, скрестив лодыжки. Я заметил, что она не в ночной рубашке, а в шортах и голубой футболке: видимо, давно уже встала.

Возле нее на кровати стоял поднос с двумя тарелками жареного ямса, миской рыбного рагу и двумя чашками кофе. Женщина, которая неделями жаловалась, что я ел бутерброд в кровати, сама притащила в спальню миску рагу. Надо было уже тогда догадаться: что-то не так.

Я сел на кровать и отхлебнул кофе.

– Когда проснулась?

– Акин, кажется, будет девочка.

Я не был к этому готов. Йеджиде вбила себе в голову, что забеременела, поднявшись на гору, – к такому нельзя было подготовиться. Я не знал, что ответить. Я завтракал и пристально за ней наблюдал. Слушал, что она рассказывала. Когда последний кусочек жареного ямса исчез с тарелки, мне стало ясно, что она вовсе не предполагала, что забеременела на этой чертовой горе. Она была уверена.

Я поставил поднос на столик и притянул ее к себе.

– Слушай, – сказал я, – тебе надо отдохнуть. Побольше поспать.

– Ты мне не веришь.

– Я этого не говорил.

Она высвободилась из моих рук.

– Но ты и не сказал, что веришь; все это время ты жевал. Ты не взволнован и не рад. Ты меня не поздравил, а кофе выпил, значит, дело не в этом.

Она хотела, чтобы я ее поздравил. С тем, что она забеременела на горе.

– Акин? – Она схватила меня за руку. Ее ногти вонзились мне в ладонь. – Ты мне веришь? Скажи, веришь ли ты мне?

– Так не бывает, Йеджиде. Ты должна прекратить ходить по этим колдунам с муми. Я тебе говорил. Это лгуны, мошенники.

Она выпустила мою руку.

– Твоя мать со мной не ходила.

– Что? Теперь ты одна шастаешь по этим проходимцам?

– Ты должен поверить. – Она нахмурилась и покачала головой. – Иногда мне тебя жаль.

– Что?

– Ты ни во что не веришь.

– Что происходит? Да, я не верю, что мужчина в зеленой накидке махнул волшебной палочкой и ты забеременела.

Она вздохнула.

– У него не было волшебной палочки, я взяла с собой… ладно, ты решишь, что все это очень странно.

– Я и так думаю, что все это очень странно. Что ты взяла с собой? Боже, не верится, что мы это обсуждаем.

– Неважно. – Она улыбнулась и положила руку на живот. – Знаешь что? Я пойду и сдам анализы, и тогда ты поверишь, что на горе произошло нечто особенное. По-моему, я правда беременна.

– Господи. – Я будто говорил с незнакомкой. – Йеджиде, послушай меня внимательно. Ты не могла забеременеть на горе. Если ты не была беременна перед тем, как взобраться на гору, ты и спустилась не беременной. – Я коснулся ее колена. – Ты меня поняла?

– Акин. Через девять месяцев ты поймешь, что они не мошенники. – Она взяла меня за подбородок и чмокнула в нос. – Вот увидишь. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.

Поцелуй в нос все решил. Я понял, что надо что-то делать, иначе она совсем умом тронется. Тем утром я решил, что пора сделать так, чтобы она забеременела. Раз и навсегда покончить с этими безумными походами к жрецам и пророкам. Но сначала я должен был убедиться, что она готова.

– В следующие выходные я, возможно, поеду в Лагос, – сказал я.

– Зачем тебе в Лагос?

– Надо встретиться с Дотуном насчет инвестиций.

– Дотун и инвестиции? Поосторожнее с братом; иногда мне кажется, от него одни неприятности.

Насчет беременности она ошибалась, но насчет Дотуна оказалась права.

8

Месячные должны были начаться через неделю после похода на гору. Они не пришли. К концу месяца чувствительность в груди усилилась настолько, что я возбуждалась, надевая лифчик. Каждое утро в семь утра меня тошнило, как по часам.

Я не сомневалась, что беременна, и считала, что тело сообщает мне все то, что скоро подтвердят анализы. Я знала, что, прежде чем ликовать и праздновать, надо сдать анализы, но с огромным волнением предвкушала, какой чудесной станет наша жизнь, когда врачи подтвердят беременность. Я не рассказывала Акину о своих симптомах, так как не хотела, чтобы он лишил меня надежды. Мы едва разговаривали. Он проводил почти все вечера в квартире, которую снял для Фуми. Я рассматривала свой живот с разных углов в зеркале ванной.

– Что ты делаешь? – спросил Акин, когда с начала беременности прошло уже несколько недель. Я не заметила, как он зашел в ванную.

– Как твоя жена? – спросила я, опуская блузку.

Он приблизился и поднял мою блузку.

– Что с тобой?

Я опустила ее.

– Почему ты решил, что со мной что-то не так?

– Волнуюсь. Почему ты…

– Говорю же. Я беременна.

Акин попятился, будто я ударила его в челюсть. И вытаращился на меня так, будто у меня рог вырос. А потом рассмеялся. Этот отрывистый смешок потом являлся мне во сне.

– Ты занималась сексом с другим мужчиной? – Смех оборвался, сменившись бульканьем в горле.