Великий разлом

Мясо должно было тушиться еще несколько часов. Антуанетта рассчитывала подать его к ужину. После того как она накрывала на стол, она возвращалась к себе в комнату, которую снимала в переполненном многоквартирном доме в Панама-Сити, и думала о своих четверых детях, оставленных на попечение брата, задаваясь вопросом, хватает ли денег, которые она высылает каждые две недели, чтобы они хорошо питались, особенно ее младшенький, восьмилетний Артур, всегда бывший малорослым.

– Полагаю, что вернусь через час, – сказала миссис Освальд и вышла прежде, чем Антуанетта успела еще что-нибудь спросить.

| | | | | |

Почти в каждом городке вдоль канала имелся свой универсальный магазин. В ведении департамента снабжения, отвечавшего за поставки в универмаги, также находились льдозавод, прачечная, пекарня, ежедневно выпекавшая более двадцати тысяч буханок хлеба, типография и поезд, каждое утро доставлявший заказы прямо на дом. Но главным центром притяжения были сами магазины. До краев набитые овощными консервами, печеньем, спичками, обувью, бейсбольными перчатками, шариками с камфарой, кукурузной мукой, солониной, помадой для волос, мылом, пилочками для ногтей, полотенцами, носовыми платками, атласными лентами, лентами из тафты, вазелином, зонтиками, тканями, кружевами, вазочками для мороженого, масленками, вешалками, часами, треской, сахаром, виноградным соком Уэлча, сигарами, губками, тростниковыми ковриками, мебельным маслом, крысоловками, яйцами, колбасами, бараниной, свининой, печенью, стейками, сливочным сыром, сыром невшатель, сыром рокфор, швейцарским сыром, сыром гауда, эдамским сыром, сыром камамбер, пинкстерским сыром, сыром макларен, конденсированным молоком из Сент-Чарльза, сгущенным молоком «Нестле», квакерской овсяной кашей, квакерскими кукурузными лепешками, грейпфрутами, клюквой, свеклой, помидорами, сельдереем, шпинатом, квашеной капустой, репой, пастернаком, тыквами, баклажанами, столовыми приборами, половниками, терками, ситами, щипцами, венчиками, пальто, чулками, пуговицами, шляпами, трубками – всеми мыслимыми предметами роскоши и первой необходимости.

Но Мэриан ничего этого было не нужно. В универмаг она ходила, только чтобы выбраться из дома.

К тому времени, как Мэриан добралась до магазина и вошла в него, ее дождевик отяжелел от воды, а ботинки из лайки насквозь промокли. Она откинула капюшон и немного потопала. Молодая кассирша по имени Молли подняла глаза и, увидев Мэриан, улыбнулась и взмахнула рукой. Мэриан всегда отмечала неизменную приветливость этой девушки, приехавшей в Панаму с родителями. У нее были длинные светлые волосы, которые она, вопреки общепринятым правилам, носила распущенными. Возможно, в этом не было ничего такого, но Мэриан это казалось маленьким проявлением бунтарства, и она испытывала к Молли особую симпатию.

– Добрый день, мэм. Вижу, дождь еще идет?

– Дождь будет идти, боюсь, до января.

Молли улыбнулась. До Панамы она жила на Гавайях, где, конечно, шли дожди, но не так часто, как здесь. Кроме того, она жила с родителями на Кубе и Филиппинах, но пока, несмотря на дождь, Панама ей нравилась больше всего. У нее был портативный фотоаппарат четыре на пять дюймов, размером примерно с буханку хлеба, который она повсюду брала с собой, хотя в Панаме ей, к сожалению, редко удавалось пустить его в ход. Она думала, что когда-нибудь, возможно, захочет стать журналисткой, даже женщиной-фотографом службы новостей, и будет путешествовать по миру со своим фотоаппаратом, но она никому об этом не говорила. В любом случае пока это было только хобби.

Миссис Освальд остановилась в дверях, и Молли обратилась к ней:

– Могу я помочь подобрать вам что-нибудь, мэм?

Мэриан стояла у входа, потому что с дождевика капало, а ей не хотелось, чтобы вода растекалась по всему магазину. В ответ на вопрос Молли она огляделась. То, чего она жаждала в жизни – дружеского общения, развития, – нельзя было найти ни в одном магазине на свете.

– Не знаю, – сказала Мэриан. – А есть что-нибудь новое?

– Ну, мы получили этим утром партию папайи. Из Флориды, полагаю.

– Папайи?

– Да, мэм. Я сложила вон там.

Мэриан обернулась посмотреть, куда указала Молли, на столе желтые папайи – самые большие, какие Мэриан доводилось видеть, – были уложены ярусами, как торт. Она снова посмотрела на Молли.

– Но папайя растет здесь.

– Здесь?

– В Панаме.

Молли, не очень понимая, что на это сказать, почла за лучшее согласиться.

– Да, мэм, растет.

– Тогда зачем импортировать ее из Флориды?

– Я… я не знаю, мэм. Но я знаю, что папайя у нас в магазине весьма свежая. Только что доставили.

– Из Флориды?

– Да, мэм.

Молли заломила руки, и Мэриан заметила с сожалением, что заставила молодую женщину разволноваться.

– В таком случае, – сказала Мэриан, все еще стоя у двери, – я возьму одну. Или две, вообще-то. Возьму две.

Молли просияла. Она вышла из-за кассы, подошла к ярусной витрине и взяла сверху две папайи. Она любила папайю, но из всех тропических фруктов больше всех ей нравился ярко-кислый вкус маракуйи, плода страсти, как его называли в народе. Молли вернулась к кассе и, выложив папайю на прилавок, стала пробивать ее.

– Сорок центов, мэм.

Мэриан вырвала нужный купон из своей книжки и расплатилась.

Когда Мэриан уходила, дождь все еще не прекратился, и капли барабанили по дождевику, пока она шла. В каждой руке она несла по папайе. «Словно младенцы», – подумала она и тут же остановилась. Она не знала, откуда взялась эта мысль. Словно младенцы. Стоя посреди грязной улицы в Панаме, она расплакалась.

Через год после свадьбы Мэриан настояла, чтобы они с Джоном завели детей. В положенное время месяца Мэриан расстегивала ночную рубашку, и Джон забирался на нее, а после, когда он с нее скатывался, Мэриан лежала на спине, согнув ноги в коленях, так как слышала, что это повышает шансы забеременеть. Она лежала не шевелясь и ждала, расправив рубашку, пока Джон засыпал. Целый год они пытались, но безрезультатно. Один раз у Мэриан случилась задержка, и целых две недели она жила надеждой, но потом появилась кровь, коричневая кровь, оставившая небольшое пятнышко.

За это время она побывала у трех разных врачей, осматривавших и ощупывавших ее, и все они пришли к заключению, что с ней все в порядке. Никто не стал ощупывать Джона с подобной целью. Предполагалось, что мужчина в таких вопросах вне подозрений. «Продолжайте попытки» – таков был совет.

Сказав об этом Джону, Мэриан услышала в ответ:

– Ты действительно этого хочешь?

Такой вопрос больно задел ее, но она сказала:

– Да.

Они продолжали попытки нескольких месяцев. И вот следующей весной Мэриан обнаружила, что беременна. Ее месячные не приходили четыре недели, а грудь стала удивительно нежной на ощупь. Она была так счастлива, отмечая каждую прошедшую неделю в календарике, который прятала в ящике стола. Через два дня после того, как Мэриан отметила восьмую неделю, через два дня по прошествии полных восьми недель, в течение которых что-то в ней росло, завязывался ребенок, Мэриан обнаружила у себя в трусах капельки крови, такие маленькие, что ей пришлось присмотреться повнимательнее, прежде чем она поняла, что это такое. Не сказав Джону ни слова, она скомкала трусы и выбросила их. Она сказала себе, что у нее уже приличный срок и опасаться нечего. Но той ночью Мэриан проснулась от таких сильных спазмов, что Джон немедленно запряг экипаж и поехал в город за доктором. К утру кровотечение кончилось. Вместе с ребенком.

С тех пор все изменилось. Джон говорил, что они могли бы попытаться снова, но Мэриан сказала «нет» и больше не расстегивала ночную рубашку – ни с этой целью, ни с какой-либо другой. С тех пор вся близость между ними ограничивалась тем, чтобы лежать бок о бок в постели, и ни он, ни она не пытались прикоснуться друг к другу – с этим было покончено. Джон занимался своей работой, они были добры друг к другу, и Мэриан порой смотрела на него с пронзительным болезненным чувством. Она хотела любить его, и ей ужасно хотелось, чтобы он любил ее, но ни один из них, казалось, не понимал, что для этого нужно.

К тому времени, как Мэриан вернулась в дом, она пробыла под дождем не один час.

Антуанетта накрывала на стол в столовой и, услышав, как открылась парадная дверь, подняла глаза и с облегчением увидела, что вернулась миссис Освальд с двумя папайями в руках: она промокла насквозь, а щеки у нее стали почти пунцовыми. С дождевика накапал на пол круг воды.

– Он дома? – спросила Мэриан, тяжело дыша.

– Мистер Освальд? Нет, мэм.

Мэриан почувствовала, как у нее отлегло от сердца. Она вздохнула и закашлялась.

– Мэм? – Антуанетта шагнула к ней.

– Я в порядке, – сказала Мэриан. – Думаю, мне просто нужно снять эту одежду. Ты не возьмешь это? – Она протянула Антуанетте папайи. – Возьми и сделай с ними что-нибудь, если хочешь, но я не хочу их видеть.

Антуанетта кивнула. Она впервые видела, чтобы кто-то испытывал неприязнь к папайе.

Она смотрела, как миссис Освальд стягивает с себя дождевик.

– Мне нужно обсохнуть.

Антуанетта взяла у нее дождевик и, хотя больше ничего не сказала, обратила внимание, как миссис Освальд задрожала, поднимаясь по лестнице в спальню.

4

Под холмом, на котором жили Освальды, за железнодорожной станцией, за городком, названном Империей, с его заводами, клубом, аптекой, почтой и магазинами, за крутой террасой, насчитывавшей сто пятьдесят четыре ступени, дальше, дальше, дальше к Кордильерам, к основанию искусственного канала, глубина которого в настоящее время достигала сорока футов, а ширина – четыреста двадцати и который рос с каждым днем, трудились под дождем тысячи человек, разгребая лопатами грязь, закладывая динамит, прокладывая рельсы и рубя кирками неровные скалистые стены.

Каждое утро эти люди, приехавшие со всего мира – из таких стран, как Голландия, Испания, Пуэрто-Рико, Франция, Германия, Куба, Китай, Индия, Турция, Англия, Аргентина, Перу, Ямайка, Сент-Люсия, Мартиника, Антигуа, Тринидад, Гренада, Сент-Китс, Невис, Бермуды, Нассау и Барбадос, – стягивались в одно место, в Кулебрскую выемку. Они набивались в рабочие поезда и спускались по горному склону, а когда звучал свисток, принимались за работу. С восхода до заката они выгребали землю, стоя по колено в грязи. Они вдыхали угольный дым от паровозов, беспрерывно сновавших туда-сюда. В ушах у них звенел грохот буровых установок, эхом отдававшийся от изрезанных горных склонов. Их руки покрывались волдырями и кровоточили оттого, что часами стискивали рукояти кирок и лопат. У них ныли ноги и болели плечи, а спины, казалось, вот-вот переломятся. Они все время были мокрыми. Нечего и думать о том, чтобы обсохнуть. Они были покрыты грязью. Нечего и думать о том, чтобы отмыться. Их башмаки расползались по швам. Они дрожали в лихорадке. И пели песни под дождем. Они махали кайлами и втыкали лопаты, снова и снова.

| | | | | |

Омар Аквино, семнадцати лет, стоял в Выемке и утирал пот со лба. Был конец сентября, и с полей его шляпы лилась дождевая вода. Омар почувствовал, как в голове у него, ото лба к затылку, прокатилась волна, и замер в ожидании, пока она пройдет. Такие волны накатывали на него весь день, вызывая мимолетные головокружения.

– Ты в порядке? – спросил его ближайший рабочий с красным платком на шее.

– Да, – сказал Омар.

– Не надо отдохнуть?

Рабочего звали Берисфорд. Ему было двадцать лет, и он прибыл с Барбадоса всего несколько дней назад.

Позади них залязгал по рельсам и остановился паровоз, тянувший вереницу пустых односторонних платформ. Паровые экскаваторы опускали ковши, зачерпывая камни и глину, отбитые рабочими, затем поворачивались, пока их челюсти не зависали над рокотавшими на холостом ходу платформами, и с грохотом сбрасывали все это. Когда платформы заполнялись, главный диспетчер подавал сигнал, и паровоз трогался, увозя нагруженные платформы. Плавно и бесперебойно прибывала новая вереница пустых платформ, готовых к приему нового груза. В таком ритме проходил весь день. Люди крошили скалу, экскаваторы черпали крошево, составы прибывали, составы убывали.

Омар периодически улавливал в этих звуках своеобразную музыку, и она ему нравилась. Шесть месяцев назад он пришел в администрацию канала и попросил работу. Всю дорогу сюда он продумывал, что скажет. «Я хочу помочь строить ваш канал». Омар выучил английский достаточно хорошо, чтобы читать книги, но ему редко приходилось говорить на нем. Служащий в администрации спросил, откуда он родом, и, когда Омар сказал, что из Панамы, взглянул на него с удивлением.

– Панамцы к нам нечасто приходят.

Омар не знал, стоит ли на это что-то отвечать, поэтому повторил заученную фразу:

– Я хочу помочь строить ваш канал.

Служащий сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, глядя на него оценивающе.

Омар был худощав и не слишком силен, но полон решимости, и, если бы служащий спросил, почему Омар хочет эту работу, он был готов ответить: потому, что верит, что канал – это будущее Панамы, что благодаря такому важному водному пути его страна навсегда будет связана с остальным миром. Но настоящая причина, по которой Омар хотел получить эту работу, – причина, о которой он никогда бы не сказал этому человеку, – заключалась в том, что всю свою жизнь он чувствовал себя маленьким и одиноким. Каждый день он просыпался и не знал, куда или к кому ему пойти. Он хотел придать смысл своим бессмысленным дням, хотел быть среди людей и не чувствовать себя одиноким большую часть времени. Что могло быть лучше для этого, чем принять участие в самом масштабном начинании, известном человечеству, на которое собрались тысячи людей и которое происходило в том самом месте, где он жил?

Но служащий в итоге так и не спросил его об этом. Он только пожал плечами и сказал:

– Какого черта, попытка не пытка.

В тот вечер, когда Омар рассказал об этом отцу, отец рассмеялся, как будто услышал анекдот. Когда же Омар показал выданный ему медный жетон с номером 14721, отец посерьезнел и спросил:

– Так это правда? – Тут же выражение его лица сменилось с серьезного на паническое. Он пристально смотрел, как Омар молча убирает жетон обратно в карман. – Значит, ты теперь один из них? – спросил отец, хмурясь. – Нет, нет, нет!

Он принялся расхаживать взад-вперед, яростно хлопая в ладоши. Несмотря на такую реакцию, Омар попытался ему объяснить. Он просто хотел посмотреть, на что это похоже, это предприятие, о котором все говорят. Хотел познакомиться с другими людьми. Хотел каждый день делать что-то значимое. Ведь у отца есть рыбалка, а у него будет это. Но отец его не слушал. Он продолжал хлопать в ладоши и верещать, как сбрендивший попугай, повторяя:

– Нет, даже не думай. Нет, нет, нет.

Омару пришлось признать, что он ничего не добьется словами. Он перестал пытаться что-либо объяснить и молча стоял, пока отец продолжал хлопать еще с полминуты. Затем отец хлопнул в ладоши последний раз и провозгласил:

– ¡Ya! ¡Basta![7]

Это были последние слова, сказанные ему отцом. Хватит. С тех пор прошло почти шесть месяцев, и все это время Омар с отцом не разговаривали.

Омар воткнул кайло в грязь и оперся о рукоять. Он глубоко вздохнул. К волнам в голове добавился озноб.

Берисфорд снова спросил, не надо ли ему отдохнуть. Не успел Омар ответить, как Клемент, работавший с ними рядом, сказал:

– Нет такая вещь, как отдых. Только не здесь. Мужчины отдыхать, только когда умереть.

Клемент, родом с Ямайки, отличался мрачным нравом, но чем-то Берисфорд его особенно раздражал.

Не обращая на него внимания, Берисфорд взглянул на Омара и спросил:

– Нужен платок? Лицо утереть?

– Я в порядке, – сказал Омар, выдавив улыбку. У него был свой платок в заднем кармане брюк, но он был признателен Берисфорду за заботу. За те несколько дней, что Берисфорд здесь проработал, он относился к Омару лучше, чем кто-либо.

Омар еще раз глубоко вздохнул и ухватился за кайло. Делая замах, он заметил, как их бригадир, Миллер, идет вдоль карьера по грязи в высоких резиновых сапогах. Весь день он расхаживал туда-сюда и кричал на них на американском английском, попыхивая гаванскими сигарами.

– Миллион кубоярдов в этом месяце, ребята, – прокричал Миллер, перекрывая скрежет лопат и шум дождя. – Такая наша цель!

Берисфорд, стоявший рядом с Омаром, округлил глаза.

– Миллион, говорит?

Клемент сказал:

– Многовато для тебя, а?

– Нет.

Клемент поцокал языком.

– Эта работа не для слабый.

Берисфорд хорошенько замахнулся. Затем выпрямился и взглянул на Клемента:

– Как же тогда тебя сюда взяли?

Тринидадец по имени Принц, работавший с ними, рассмеялся. А Клемент только смерил Берисфорда злобным взглядом и стал дальше махать кайлом.

Пошатываясь, Омар поднял кайло над головой и замахнулся. Он почувствовал, как тяжесть кайла оттянула ему плечо. То ли кайло сегодня было тяжелей обычного, то ли у него поубавилось сил?

Ему хотелось, чтобы отец снова заговорил с ним. В конце концов, Омару было не с кем больше перемолвиться в доме. Его мать умерла, когда ему было всего несколько месяцев. От болезни, как сказал ему однажды отец, когда он спросил его, – от болезни, которая не лечится. Омар совсем не знал мать, хотя иногда говорил себе, что знал. Как-никак, он плавал между ее костей. Он знал ее изнутри. Но помнить не помнил, это правда. Так что все его детские воспоминания вращались вокруг отца: отец шлифует древесину, отец сыплет корм петуху на заднем дворе, отец стрижет Омару волосы над тазом, отец облизывает пальцы после еды – и, конечно, отец всегда ловил рыбу. Это было самым главным. Рыбалка составляла настолько неотъемлемую часть жизни отца, что без нее Омар едва ли мог его себе представить.

Каждый день отец выходил на рассвете из дома на берегу залива, отвязывал лодку, греб и забрасывал в море сеть. Когда отца не было дома, Омар, чтобы чем-то занять себя и просто из желания помочь, подметал полы, развешивал белье, выпалывал сорняки и чистил инструменты. Он срывал с деревьев лаймы и отжимал их, пока они не делались мягкими и сухими.

Он хотел бы ходить в школу, но ближайшая начальная школа была слишком далеко, и, даже если бы она была ближе, отец не видел в этом смысла. «В школе рыбачить не научат», – говорил отец. Когда Омар был маленьким, отец время от времени показывал ему, как наматывать леску, как затачивать крючок, как насаживать наживку. Вот какие уроки ему стоило учить. И все они готовили его к тому дню, когда отец наконец-то взял Омара в лодку.

В то утро Омар встал пораньше, горя желанием попробовать что-то новое, что-то необычное, чем можно было бы занять время, и он считал, что готов к этому. Но как только Омар ступил в лодку, его охватил страх, необъяснимый страх, который усиливался по мере того, как они отдалялись от берега. Выросши на берегу залива, он умел плавать, но почему-то вода внушала ему страх. В конце концов его руки стали так дрожать, что он с трудом смог заставить их делать что нужно. Он то запутывался в сети, то вдруг не мог завязать узлы, то его подташнивало, когда лодка качалась. Страх не покидал его до тех пор, пока они с отцом не вернулись на берег. И то, как отец тогда посмотрел на него – с жалостью, – Омар никогда не забудет. Он понял, что потерпел неудачу. Больше отец не брал его на рыбалку.

Когда Омар не занимался домашними делами, он проводил большую часть времени, бродя где-нибудь в одиночестве. Он разговаривал с лягушками, сидевшими под колючими алоэ, или с бабочками, порхавшими в высокой траве вдоль грунтовой дороги. Лягушки сидели смирно, когда он говорил, поэтому Омар садился рядом с ними, но не брал их в руки. Бабочки, однако, были непоседливы, поэтому Омар ловил их и держал в ладонях, чувствуя, как трепещут их крылышки, пока он поверял им шепотом свои секреты или печали, прежде чем отпустить.

Время от времени Омар спускался на берег и прислушивался к шуршанию крабов и шелесту волн. Он стоял на песке и всматривался в даль, пытаясь разглядеть на водной глади отца, уловить отблеск лодки на солнце. Иногда ему казалось, что он что-то видит, но в такой далекой дали, что он не был уверен, не мерещится ли ему.

По вечерам, когда отец возвращался домой после дня, проведенного в море, кто-нибудь из них готовил пойманную рыбу; они садились за стол и, если отец был не слишком уставшим, разговаривали за едой. Разговор шел о самых обычных вещах – об отцовских болячках, о том, сколько рыбы он выловил, о том, принес ли Омар стирку. Иногда отец ворчал на кого-то, с кем столкнулся на базаре, на кого-то, кто сделал что-то не так, как считал правильным отец.

– Куда катится мир? – спрашивал тогда отец, а Омар отвечал:

– Не знаю, папочка.

А теперь, хоть они и виделись дома по вечерам, они избегали друг друга. Отец по-прежнему приносил домой рыбу и готовил ее на ужин, но оставлял порцию Омара на столе, а сам выходил во двор, где садился на бочку и ел вместе с курами и петухами. Омар сидел за столом и ел в одиночестве, а затем молча шел в свою спальню, ложился на набитый пальмовыми листьями матрас и, пока не засыпал, смотрел в потолок, прислушиваясь с тяжелым сердцем, как отец шаркает по дому.

К тому времени, как Омар просыпался утром, отец уже успевал выйти в море.

| | | | | |

– Поживее! – проорал Миллер с уступа карьера.

В какой-то момент кто-то из бригады – Миллер не мог сказать, кто именно, – запел песню. Возможно, эта песня отличалась от той, что они пели раньше, возможно, была той же самой. Миллер не знал, да и не хотел знать. Он был готов терпеть пение, если оно помогало людям работать быстрее. Не так давно сменилось начальство, и новый сотрудник, отвечавший здесь за все, был из армейских, а значит, не терпел никакого шаляй-валяй.

Миллер выбросил окурок сигары, достал из кармана комбинезона другую и закурил, прикрывая огонек ладонями. Дождь натек ему в сапоги, и пальцы ног хлюпали, когда он ими шевелил. Он сделал несколько быстрых затяжек и снова заорал:

– Осталась неделя до конца месяца. Пора поднажать, слышите? Ребята в Кулебре напирают, но мы еще можем их переплюнуть.

Миллер взял за правило каждую неделю просматривать «Канал-рекорд», где для всеобщего обозрения печатались итоговые сводки о раскопках на различных участках карьера. Ни одно подразделение еще не справилось с объемом производства в миллион кубоярдов в месяц, но это была поставленная цель, и Миллер хотел быть ответственным за ее достижение. Он представлял, какие почести и признание получит, если ему это удастся. Вполне возможно, что «Канал-рекорд» напишет о нем очерк и даже поместит рядом его фотокарточку.

– Говорят, – продолжал он, – что это будет глубочайшая выемка на земле за всю историю человечества. Вы только вдумайтесь! Вы станете частью истории, сечете?

Миллер подумал, что это, возможно, вдохновит их ускорить работу. Ведь это и в самом деле была живая история, разве нет? Сам президент так сказал. Соединенным Штатам суждено построить этот канал. Они воплотят мечту, возникшую четыре сотни лет назад. И если они этого добьются, то станут главной силой – ни дать ни взять наиглавнейшей – на мировой арене. С одним только этим гидроканалом Соединенные Штаты смогут контролировать морские пути, а стало быть, и торговлю и, таким образом, едва ли, черт возьми, не все вообще на земном шаре.

Миллер снова посмотрел на людей под его началом – в массе своей островитян. Он слышал много доводов в пользу их вербовки. Они были привычны к климату, знали английский, лучше переносили болезни. В конце концов, какое ему дело, лишь бы они выполнили работу.

Миллер прохаживался вдоль карьера, глядя, как поющие люди машут кайлами. Их работа состояла в том, чтобы кормить экскаваторы, рокотавшие позади них в ожидании очередной порции грунта. Управлять экскаваторами дозволялось только американцам, и в каждой кабинке на самом верху сидел машинист, а на стреле балансировал крановщик. Миллер был бы не прочь попробовать силы в любой из этих профессий – они считались престижными, – но довольствовался своей наземной должностью.

До того как приехать в Панаму, Миллер работал на железной дороге. Его отец умер, когда Миллеру было тринадцать, оставив их с матерью на мели. Это мама вырастила его, несгибаемая женщина, умевшая из ничего испечь картофельный пирог, который хвалили в трех округах. Миллер рос неслухом и охотно признавал, что мама сделала для него все, что было в ее силах, но начиная с какого-то момента она уже никак не могла с ним справиться. Миллер дрался в школе, набрасываясь на любого, кто косо смотрел на него. А после школы продолжал драться на улицах. В нем бушевала дикая злоба, и долгое время он сам не мог понять, что с ним такое, и чувствовал себя дураком. Хотя все было яснее ясного. Взросление без отца давало себя знать – его словно все время трепал яростный ветер, норовя разорвать надвое. Когда его выгнали из школы, мама умоляла его вернуться, но Миллер рассудил, что в школе нечего делать такому парню, как он. Судя по тому, что он видел, это был лишь способ оболванивать людей, добиваясь от них приемлемого поведения и внушая им, что это делается ради их же блага. Но Миллер был уверен, что жизнь припасла для него что-то получше.