Пепельный Договор

Я развернулась.

И в тот же миг снизу раздался крик мастера – короткий, злой, профессиональный:

– Заслонка! Кто трогал тягу?!

Глава 5. Тяга, которая хочет крови

Крик мастера ударил по мне сильнее любого удара.

Я почувствовала это не ушами – кожей: жар в зале изменился, стал резче, как если бы кто-то сменил мягкий вдох на жадный, рваный. Печь дышала неправильно, а неправильное дыхание огня всегда заканчивается одинаково: он начинает искать себе выход через людей.

Я бросилась к лестнице вниз, перепрыгивая через две ступени. Внизу, в главном зале, рабочие ещё пытались держать ритм, потому что стекло не любит паники: если дрогнет рука – капля расплава станет кнутом, если сорвётся трубка – ожог будет не наказанием, а случайностью. Но мастер у главной печи уже стоял боком, выставив руку, и перекрикивал гул:

– От печи! Все от печи! Кто трогал заслонку, говорю?!

Никто не ответил, и это было самым плохим ответом. Люди молчат по двум причинам: когда им стыдно или когда им страшно. Здесь стыда не было – только страх, который поднимается в горле вместе с горячим воздухом.

Я протолкнулась к ограждению вокруг печи. Мастер – широкоплечий, с обожжёнными предплечьями и глазами человека, который разговаривает с огнём каждый день, – увидел мою бирку, но не стал тратить на неё времени.

– Уводите своих! – рявкнул он. – Тут сейчас хлопнет!

– Не хлопнет, если вы дадите мне минуту, – сказала я, и голос у меня вышел ниже, чем обычно.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на тех, кто обещает невозможное. Потом мотнул подбородком в сторону узкой двери у стены:

– Там узел тяги. Только осторожно. Там жар живой.

«Живой» – он сказал правильно. Огонь у печи живёт: он реагирует, колеблется, злится, успокаивается. Но то, что я слышала в дыхании зала, было не жизнью. Это была дисциплина, как у механизма, который включили не там и не так.

Я нырнула в служебный проход. Там было темнее и жарче, и воздух пах не только печью, но и смолой – той самой вязкой сладостью, которая липнет к нёбу. Меня затошнило от воспоминания о прожжённой ткани на груди советника Хелвина: такой же оттенок запаха, та же аккуратность разрушения.

Дверь в узел тяги оказалась приоткрыта.

Так бывает либо по разгильдяйству, либо по намерению. В стекольне разгильдяйство редко выживает: печи его выжигают. Значит, намерение.

Я вошла.

Комната узла была низкой, с каменными стенами, потемневшими от времени. В центре – металлический блок с тремя рычагами и шкалами, похожими на старые весы. Рядом – два толстых клапана с резьбой, уходящих в стену: один в сторону печи, второй – в сторону канала отвода. На полу валялась тряпка, будто кто-то вытер руки и бросил её там, где не собирался возвращаться.

И самое главное: над блоком висела тонкая трубка из огнеупорной керамики, подключенная к вентиляционному коробу так аккуратно, словно её ставили не в спешке, а по чертежу.

Они не просто «портили тягу». Они внедрялись в дыхание печи – как паразит, который хочет, чтобы хозяин умер красиво и убедительно.

Я вынула медную пластинку и поднесла к блоку.

Память огня в таких местах сильнее, но и опаснее: слишком много тепла, слишком много разных потоков. Нужно было не слушать всё сразу, а вычленить чужое.

Я повела пластинкой вдоль рычагов.

Первый рычаг отвечал за подачу воздуха в зону горения – это я знала по схеме узлов. Второй – за отвод и разрежение, чтобы печь тянула ровно. Третий – вспомогательный, «сезонный», он помогал сушить формы и держать тепло в боковых коридорах.

На всех трёх рычагах были следы пальцев – свежие. Но на одном – след был другой: не потный, не угольный, а с тонкой липкостью, которая оставляет блеск.

Смола.

– Значит, ты трогал это, – сказала я тихо, хотя вокруг никого не было.

Я посмотрела на положение рычагов.

Воздух был открыт слишком широко. Отвод – зажат. Вспомогательный – выведен в режим, который обычно используют днём, когда много людей и нужно сушить и греть сразу. Ночью так не ставят: лишняя тяга съедает топливо и делает температуру нестабильной.

Но эта комбинация давала другое: она создавала карман разрежения прямо в том месте, куда подключили керамическую трубку. Если сейчас впрыснуть в короб «пламя в пузырях» – масло с реагентами – оно не просто загорится. Оно втянется внутрь, и вспышка пойдёт по потоку, как по трубе, туда, где стоят люди.

Это был бы не пожар. Это был бы «выброс», авария, которую легко списать на печь. И в толпе слов появилось бы самое удобное: «драконье».

Снаружи донёсся звон – кто-то уронил инструмент. Потом голоса: рабочие спорили, кто должен отходить, кто должен держать стекло, кто должен закрыть формы. Паника на стекольне не кричит – она звенит.

Я заставила себя дышать медленно.

Схема защиты у таких узлов простая: сначала выровнять отвод, потом сузить подачу, потом отключить вспомогательный, чтобы остановить паразитный подсос. Но если сделать это резко – печь «чихнёт»: выкинет горячий язык в зал. Если сделать слишком медленно – диверсант успеет впрыснуть смесь.

Мне нужна была ещё одна вещь: понять, где именно они держат реагент. В комнате он уже не пахнул свежестью масла – значит, его либо унесли, либо он в коробе, в ожидании искры.

Я присела, поднесла пластинку к месту соединения керамической трубки с коробом и почувствовала странное: там было чуть холоднее, чем должно быть. Как если бы внутри была жидкость, которая тянет тепло.

Пузырь.

Они оставили заряд прямо здесь.

– Ладно, – прошептала я. – Тогда не будет у тебя искры.

Я достала из кармана маленькую соляную щепоть из флакона – ту самую соль с острыми гранями. Не магия. Химия и ремесло. Соль впитывает влагу, а в некоторых смесях – ломает поверхностную плёнку и делает горение неровным. Если смесь «собранного пламени» рассчитана на стабильность, ей достаточно маленькой грязи, чтобы стать капризной.

Я не знала точную формулу – и именно поэтому действовала осторожно. Не высыпать внутрь полку соли, а дать ей шанс «сбить» гладкость.

Я подцепила ножом тонкую щель у соединения, аккуратно, чтобы не сломать керамику, и высыпала крупинки туда, где чувствовала холод жидкости. Потом быстро вытерла нож о рукав: если сейчас что-то вспыхнет, я не хочу держать на руке дорожку для огня.

Снаружи снова крикнул мастер:

– Узел! Кто там?!

– Я! – крикнула я в ответ. – Держите людей подальше от печи, и не открывайте двери в зал!

Он выругался так, будто это была молитва, и крикнул что-то рабочим. Я услышала топот – люди отходили.

Теперь – рычаги.

Я положила левую ладонь на металлический блок, чтобы чувствовать вибрацию потока. Правой взяла рычаг отвода и медленно потянула вверх, выравнивая разрежение. Металл дрожал, как струна. Огонь где-то за стеной ответил низким «ух», и я поняла: печь заметила, что её снова заставляют дышать правильно.

Вторым движением я сузила подачу воздуха, но не до нормы – чуть больше нормы, чтобы температура не рухнула и стекло у рабочих не застыло в трубках. Это был баланс на лезвии: слишком много воздуха – вспышка, слишком мало – удушье печи, и тогда она начнёт сосать воздух из зала через любые щели, унося с собой лица людей.

Третий рычаг – вспомогательный – я трогать не спешила.

Он был самым «тихим», а значит – самым коварным. Если диверсант настроил систему под него, значит, именно он давал подсос в нужный момент. Но отключить его резко – значит изменить всю аэродинамику короба: печь может «отрыгнуть» через боковой канал прямо в служебные коридоры.

Я закрыла глаза на секунду и слушала.

Память огня – это не пророчество. Это след. След говорит: здесь недавно повернули, здесь нагрели, здесь протянули. И в этом следе я поймала чужой ритм: три коротких касания, потом пауза, потом снова касание. Как три штриха на записке.

Они работали по инструкции.

Три штриха – три действия. Значит, третий рычаг должен быть их «финалом». Они рассчитывали, что кто-то в панике дёрнет именно его, и тогда система сделает то, что им нужно.

– Не сегодня, – сказала я.

Я взялась за третий рычаг и… не отключила.

Вместо этого я перевела его в промежуточное положение, которое используют в межсезонье: когда нужно поддержать тепло, но не давать сильного подсоса. Это было не по правилам табличек на стене, но по правилам воздуха.

Металл под ладонью успокоился. Вибрация стала ровнее. И самое главное – холод у керамического соединения начал уходить: жидкость внутри больше не тянулась в поток так жадно.

Я услышала, как где-то в коробе тихо шевельнулось. Не вспышка – просто реакция, будто смесь недовольно «перемешалась» сама в себе.

Соль сработала: она не дала реакции быть гладкой.

Я выдохнула, но тут же услышала шаги в коридоре.

Не бег рабочих – другой шаг, тяжёлый, уверенный. И в этом шаге было то же чувство, что и у огня-механизма: дисциплина.

Дверь в узел тяги распахнулась.

На пороге стоял широкоплечий, тот самый из склада. Лицо у него было злое, но не испуганное. И на руке – тонкая перчатка, пропитанная чем-то тёмным. Он держал в пальцах маленький стеклянный шарик.

– Умная, – сказал он. – Но тебе всё равно не поверят.

Он поднял шарик, как будто показывал мне монету. Я поняла, что он собирается сделать: бросить его в короб, где уже есть смесь, и дать ей вторую порцию – там, где я только что выровняла потоки. Он хотел устроить вспышку всё равно, но теперь – руками.

– Стой, – сказала я, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

– Поздно.

Он шагнул вперёд.

Я не могла броситься на него: между нами был блок рычагов, а за моей спиной – соединение короба. Любое резкое движение здесь может быть искрой не хуже огня.

Но у меня была пластинка.

Я швырнула медную пластинку ему в лицо не как оружие, а как слепящее отражение: медь поймала свет из коридора и ударила бликом прямо в глаза. Он дёрнулся, моргнул – и этого мига хватило.

Я ударила ногой по табурету у стены. Табурет поехал, врезался ему в колено, сбил равновесие. Шарик в его пальцах дрогнул. Он попытался удержать – и выронил.

Стеклянный шарик упал на каменный пол.

Я успела увидеть, как в нём блеснуло масло, как капля внутри растянулась, как будто зевнула. Потом шарик разбился, и по полу потекла тёмная струйка со сладким запахом смолы.

Широкоплечий выругался, рванулся к выходу, но в дверях уже появился Тарн.

Он был всё ещё в соли, но теперь в его движениях не было смешного. Он ударил коротко, в плечо, так, что мужчина отлетел к стене, и тут же прижал его локтем к горлу. Не душил – фиксировал, как фиксируют тех, кто может дёрнуться и утащить с собой беду.

– Кайра! – крикнул он. – Жива?

– Если не считать моего характера, – ответила я, и сама не узнала свой голос: он дрожал.

Тарн скосил взгляд на разбитый шарик и на потёкшую смесь.

– Это то, чем они жгли?

– Это то, чем они пытались сделать печь виноватой, – сказала я.

Широкоплечий усмехнулся.

– Всё равно поздно, – прохрипел он. – Он уже ушёл. Ваш писарь.

Тарн дёрнул его сильнее, и улыбка погасла.

– Не тебе решать, что поздно, – сказал Тарн.

Я присела у разлитой смеси. Достала из кармана тряпку, бросила на потёк и прижала сверху солью – уже обычной, с полки у стены. Пусть впитает. Пусть не даёт испарениям подняться. Пусть не даёт огню повода.

Потом подошла к керамическому соединению и ещё раз «послушала» пластинкой, которую подняла с пола. Поток был ровнее. Холод почти исчез. Значит, заряд внутри либо нейтрализовался солью, либо его уже вытянуло, и он сгорел тихо, без хлопка, где-то в коробе.

– Что с печью? – спросил Тарн.

Я положила ладонь на блок и почувствовала: воздух идёт правильно, печь снова живёт, а не работает.

– Стабилизируется, – сказала я. – Но мастеру надо знать, что рычаги трогали не рабочие.

Тарн подтолкнул широкоплечего к стене так, чтобы тот не мог видеть коридор.

– Он наш? – спросил он.

– Он их, – ответила я. – Но он не писарь. И не мозг. Он – руки.

Широкоплечий хмыкнул, будто это было комплиментом.

Я вышла из узла тяги обратно в зал. Мастер у печи держал людей на расстоянии, но уже возвращал их к работе – осторожно, по одному, как возвращают детей к опасной игрушке, если игрушка кормит семью.

Он увидел меня и подошёл, вытирая лоб закопчённой тряпкой.

– Ну? – спросил он. – Это была моя вина?

– Ваша печь дышит честно, – сказала я. – А вот ваш узел – нет. Там подключали керамическую трубку к коробу. И приносили реагент.

Мастер сжал губы так, что кожа на скулах побелела.

– Кто?

– Я ещё не знаю имя, – ответила я. – Но знаю ремесло: торговые метки, перегруз, и «собранное пламя». Это не дракон и не случайность.

Он смотрел на меня долго, потом коротко кивнул.

– Если это не случайность, значит, кто-то хочет, чтобы стекольня закрылась, – сказал он. – А если стекольня закрыта – люди пойдут слушать тех, кто обещает тепло.

Я почувствовала, как в этих словах проступает городская логика, жёсткая и ясная: страх всегда ищет продавца.

– Кто поставляет вам смолу? – спросила я.

Мастер даже не задумался.

– Соляные дома. Через склады. Каждый месяц по накладным.

«Соляные дома», подумала я. «Консорциум», если называть это честно.

Я вернулась в узел тяги, собрала доказательства так, как собирают сухие травы для яда: по отдельным пакетам, аккуратно, с пометками. Обломок шарика с лаковой крошкой. Кусок керамической трубки – я не стала ломать её целиком, но открутила крепёж и сняла маленькую муфту с резьбой, на которой остался смолистый след. И главное – тонкий шнурок с красным лаком, который валялся за блоком, будто его сорвали впопыхах.

На лаке был тот же узел из трёх линий.

И рядом – маленькая точка, сдвинутая к одному изгибу.

Маршрут.

Я ещё не знала, как они называют этот изгиб в своих книгах, но знала, что он значит: следующая ветвь. Следующий «узел». Следующее место, где страх будет удобнее правды.

Тарн вытащил широкоплечего в коридор и связал ему руки шнуром так, что узлы были простыми и безошибочными. Потом посмотрел на меня:

– Писарь ушёл по верхним настилам. Через отражающие листы. Я не догнал.

– Я знаю, – сказала я. – И я выбрала печь.

– Правильно выбрала, – сказал он. – Если бы тут хлопнуло, город бы уже орал про драконов.

Я кивнула. Внутри меня всё ещё стучало – не страхом, а остаточным жаром от решения, которое нельзя отменить. Иногда спасение означает, что ты добровольно отпускаешь добычу.

Мастер подошёл ближе и понизил голос:

– Если вы собираетесь это тащить в Совет, вас там сожрут.

– Я не собираюсь тащить это в Совет, – ответила я. – Я собираюсь тащить это туда, где у них болит.

Тарн вопросительно поднял бровь.

Я показала ему красный лаковый шнурок.

– Точка смещена, – сказала я. – Это их «дорога». А в записке они говорили: после стекла – храм.

Тарн выдохнул через зубы.

– То есть дальше они пойдут туда, где люди верят быстрее, чем думают.

– Туда, где печати называют святыми, – сказала я. – И где любую ложь можно завернуть в реликвию.

В зале стекольни огонь снова дышал как живой: капризно, тепло, опасно, но честно. Я заставила себя посмотреть на печь прямо, не отводя взгляда. Жар напоминал мне прошлое, но прошлое – не повод отдавать настоящее тем, кто умеет продавать страх.

Мы вывели связанного через служебный ход. Ночной воздух ударил холодом, и на секунду мне стало легче дышать. Где-то вдалеке город держал свои узлы закрытыми, делая вид, что всё под контролем.

Но я уже слышала их язык: узел, дорога, соль.

И следующий знак они собирались поставить там, где огонь заменяют свечами.

Глава 6. Бумаги режут глубже ножа

Мы не повели его в стражу и не потащили по улицам на верёвке, как трофей. В Соль-Лиаре трофеи любят отбирать, а я не собиралась дарить наш единственный живой кусок схемы тем, кто умеет превращать схему в слух.

Тарн нашёл тележку у заднего двора стекольни, будто она ждала именно его, и накрыл пленного мешковиной так, чтобы издалека это выглядело как очередной ночной груз: ничего лишнего, ничего интересного. Мужчина – «руки» – молчал, но молчание у него было не гордое, а расчётливое, как у человека, который привык выигрывать время.

Мы вернулись к комнате над баней у Решётки Пятой, только теперь я заметила то, чего раньше не видела: у двери была вторая задвижка, спрятанная под перекошенной доской, а у окна – тонкая металлическая нить, которая звенела, если раму трогали снаружи. Тарн не хвастался своим осторожным ремеслом, он просто жил внутри него.

Пленного посадили на стул спиной к стене, не в темноте и не к огню – ровно в том месте, где свет лампы делает лицо честным. Тарн держался чуть сбоку, как тень, которая при необходимости становится стеной.

Я разложила на столе наши находки так, будто готовила не допрос, а акт приёмки груза. Обломок стеклянного шарика с красной лаковой крошкой, муфту с резьбой и липким смоляным следом, обгоревший уголок печати с тройным узлом, записку с символами, и – главное – шнурок с лаком и смещённой точкой.

Мужчина смотрел на предметы, и в его глазах на секунду промелькнуло то, что я искала: не страх боли, а страх учёта. Он боялся не нас. Он боялся того, что эти мелочи сложатся в отчёт.

– Ваше имя, – сказала я.

Он усмехнулся, будто это было детским вопросом.

– А ваше мне зачем?

– Мне не нужно настоящее, – ответила я. – Мне нужно то, под каким вы проходите по накладным.

Он не шевельнулся, но угол рта дрогнул: я попала в правильную полку его мира.

– Ты думаешь, у таких, как я, есть накладные? – спросил он.

Я не стала спорить. Я взяла шнурок с лаком и повернула так, чтобы точка оказалась сверху.

– Точка смещена к «третьей ветви», – сказала я спокойно. – Это не украшение и не прихоть. Это маршрутный плечевой знак: где груз должен свернуть, чтобы не попасть в центральный счёт.

Тарн чуть изменил стойку, как человек, который почувствовал, что разговор стал опаснее, чем драка.

– Вы сейчас скажете, что я торговец? – хмыкнул пленник.

– Нет, – сказала я. – Вы – человек, которого ставят туда, где нельзя оставлять письма. Вас нанимают, когда нужен результат, но не нужна подпись.

Он молчал, и я дала молчанию сделать свою работу.

Потом я достала из стопки Тарна смятую квитанцию и положила рядом с нашей запиской, чтобы символ «перегруз» совпал с символом на чужой бумаге. Я не указывала пальцем – я просто позволила его взгляду самому пройти по совпадению.

– Это знак перегруза, – сказала я. – Перемещение «без кассы». И вы не просто участвовали в перегрузе. Вы обеспечивали, чтобы он прошёл рядом с печью и узлом тяги, где можно устроить аварию, не выглядя виноватым.

– А если и так? – он наконец поднял на меня глаза. – Что вы сделаете?

– Ничего, что вы не сделаете себе сами, – ответила я. – Ваш писарь убежал, и вас оставят на месте, где всё пахнет смолой и горелым. Если завтра Совет решит, что «драконы вернулись», вы станете удобной ступенькой: вас повесят как мародёра, и никто не задаст вопросов про печати.

Его дыхание стало чуть быстрее. Учёт всегда ускоряет дыхание.

– Вы не понимаете, магистр, – сказал он тише. – Там… не люди. Там дороги. Если дорога сказала «иди», ты идёшь.

– Тогда говорите на языке дорог, – сказала я. – Кто ваш «узел»?

Он усмехнулся снова, но теперь в усмешке было меньше силы.

– Узел – склад, – сказал он. – Узел – двор. Узел – ворота. Какая вам разница?

Я взяла муфту с резьбой, повернула её в пальцах и показала тонкий слой смолы.

– Эта смола не со стекольни, – сказала я. – Её режут маслами, чтобы она не загустела в пути. Так делают те, кто возит по зимним дорогам и не хочет терять время на прогрев. Это караванная смола, не мастерская.

Тарн резко выдохнул, будто собирался вставить слово, но я остановила его взглядом. Мне нужна была не угроза, а ощущение, что я читаю чужой код без переводчика.

– Вы брали шарики из ящика с печатью узла и диагональю перегруза, – продолжила я. – Значит, у вас есть точка выдачи, и есть точка приёма. Если вы не скажете приём, я назову его сама: храмовый квартал.

Пленник замер, и это было лучше любого признания.

– Вы думаете, храм возит смолу? – хрипло спросил он.

– Я думаю, что храм – лучшее место для перегруза, – сказала я. – Там никто не пересчитывает мешки, если мешки «на милостыню». Там можно внести что угодно под видом свечей, соли для лампад и масла. И там толпа поверит в «знамение», если вы дадите ей правильный дым.

Он опустил взгляд на записку, на три штриха, на «S», и впервые выглядел не злым, а усталым.

– Не храм, – сказал он. – Не в зал. В приют.

– Какой? – спросила я.

Он колебался, и Тарн сделал шаг, не угрожая, а просто становясь ближе, чтобы пленник почувствовал: выхода из комнаты нет, но есть выход из ситуации – словами.

– Приют Святой Пыли, – выдавил он. – На границе храмового и складского. Там каждый день приходят тележки. Никто не спрашивает, почему мешки тяжёлые: «бедные голодные, им нужно».

Я кивнула, как будто это была строка в накладной.

– Пароль, – сказала я. – Или знак.

Он посмотрел на меня с ненавистью человека, который только что предал свою «дорогу», но ненависть была слабой: её съедал страх быть списанным.

– Говорят: «Соль хранит тепло», – сказал он. – Отвечают: «Пепел хранит долг». Тогда открывают заднюю дверь. И… – он запнулся. – И не смотрят в глаза. Никогда не смотрят в глаза.

Я почувствовала, как внутри что-то встало на место, как шестерёнка в механизме: они прячут лица не из суеверия, а из дисциплины. Это сеть, которая умеет жить без имён.

– Кто приходит за грузом? – спросила я. – Писарь?

Он покачал головой.

– Писарь – бегает, – сказал он. – Забирает метки, приносит печати, проверяет, чтобы всё совпало. За грузом приходит другой. В плаще, с красным медальоном, но без точки. У него точка в голове, магистр.

– Когда? – спросила я.

– На второй колокол после полуночи, – сказал он. – Сегодня. Если не сорвёте.

Я убрала предметы обратно в конверты и флаконы, будто закрывала ящик с товаром. Тарн смотрел на меня внимательно, ожидая, что я спрошу имя, ударю, выкрикну угрозу – что угодно, что делает допрос похожим на допрос.

Но у меня было главное: место, время и правило входа.

– Тарн, – сказала я, не глядя на пленника. – Найди верёвку получше и спрячь его так, чтобы ни один «друг» не нашёл его до утра.

– А вы? – спросил он.

Я посмотрела в окно. Пар из бань стелился по дворику, скрывая шаги, и это было почти удобно.

– А я пойду туда, где мешки называют милостью, – сказала я. – И посмотрю, какая милость в этот раз пахнет смолой.

Глава 7. Пепел хранит долг

В Соль‑Лиаре храмы строят там, где земле нужно прощение. Приют Святой Пыли стоял как раз над старым провалом, бывшей шахтой, которую засыпали, благословили и объявили священной, когда добыча соли стала вызывать слишком много несчастий. Теперь тут мыли раны, кормили сирот и прятали тайники.

К полуночи улицы вокруг были пусты; только из окон приюта лился мягкий свет, тёплый и безжизненный, как улыбка чиновника. Оттуда пахло кашей, воском и – очень слабо, но неоспоримо – смолой.

Тарн шёл чуть позади, не скрываясь, но без лишнего шума. Мы договорились заранее: говорить не будем. Он наблюдает снаружи, я – изнутри.

На мне было серое платье без украшений, грязноватый плащ и бирка пожарной инспекции: та самая, которую мне однажды сделали для проверки алхимических мастерских. Бирка спасает только до первой фразы, потом спасает ум. Я рассчитывала именно на него.

Перед калиткой стояла сестра – плотная женщина с лицом, уставшим от доброты.

– Вы поздно для проверки, – сказала она, пока я поднимала бирку. – Надо было днём.

– Днём горят мастерские, – ответила я. – А ночью горят те, кто их снабжает. Пятнадцать минут вашего времени, сестра. Или колокол, и сюда приедет пожарная группа. Они шумят.

Она вздохнула и отодвинула засов.

– Только быстро. Дети спят.

Дети, разумеется, спали в дальнем крыле. Здесь спали совсем другие вещи.

Я вошла внутрь. Стены были белёные, но пахли влажным камнем. На полу – дощатые настилы, натёртые золой, чтобы не скользили. Вдоль стен – ящики с одеждой, катки с водой и, ближе к складу, ряды мешков с солью.

Я отметила всё сразу: печати на мешках – разные. На одних – герб храмовой службы: пламя и ладонь. На других – простые узлы с лаком. И – три мешка без гербов вообще. Только красный круг и диагональ.

Вот они. Перегруз.

Сестра ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу.