Вкус украденного детства: блинчики с солью и сахаром

Вкус украденного детства: блинчики с солью и сахаром

Глава

Предисловие

Я хочу написать про своё украденное детство. Не про всех детей моего времени. Не про страну или строй. Нет. Только про себя. Это личная история.

Она начинается с Дюдюки – невидимого монстра, которого боялась больше, чем темноты. Продолжается клеёнчатой кассой букв, запахом гуманитарной муки и скрипом ночной скамейки во дворе. Это история девочки, которая в шесть лет жарила блинчики, в двенадцать – разносила почту, а в шестнадцать – обрабатывала шов на теле матери и была «мамой» для младшего брата.

Она не является осуждением или протестом. Это не попытка выставить счёт. Это попытка понять. Разобрать по косточкам тот клубок страха, ответственности и ярости, который наматывался годами, как нитки на шпульку маминого «Зингера». Это взгляд в лицо не только тем, кто причинял боль, но и – в первую очередь – самой себе. Той маленькой Алене, которая научилась прятать волосы на ночь, читать под партой и делать «суп» из лука и горсти риса.

Это боль, которая мешает. Мешает дышать полной грудью, когда кажется, что всё уже хорошо. Мешает доверять, когда очень хочется. Мешает просто быть, не оглядываясь на пустой холодильник, даже если он забит под завязку. Эта боль живёт в теле памятью – в привычке пить кофе «от давления», в спазме в спине, в тихом ужасе, когда дети долго молчат.

Но эта книга – не только про боль. Она про то, как боль может быть созвучна. Как она, будучи вытащенной на свет и названной своими именами, перестаёт быть одиноким монстром под кроватью. Она становится мостом. К тем, у кого украли детство по-своему: страхом, равнодушием, насилием, просто слишком ранней взрослостью.

И главное – эта книга про тех, кто живёт и любит, вопреки всему! Вопреки диагнозам «овощ», вопреки прогнозам учителей, вопреки пьяным запоям и голодным вечерам. Про умение находить свет в щелях: в запахе новой книги, в сладости мармеладной матрёшки, в тёплом боку сестры на холодной скамейке, в совете деда подсолить блинчики.

Я писала эти страницы, чтобы сложить разрозненные осколки в целую картину. Не идеальную, не глянцевую. Живую. С трещинами, шрамами и вдруг проступившими сквозь года красками – яркими, как апельсины, которые папа приносил ящиками.

Это история не о том, как меня сломали. А о том, как я, разобранная на части, научилась собирать себя заново. Уже взрослой. Уже мамой. Уже способной плакать не только от обиды, но и от благодарности.

Если в этом тексте вы узнаете хоть тень своих переживаний – значит, я писала не зря. Мы не одни. А наше украденное детство, как ни парадоксально, может стать источником немыслимой силы. Силы жить. Любить. И помнить – всё.

Алёна

Дюдюка

Начну с пяти лет. Возможно, какие-то зачатки моего будущего невроза проявились и раньше – например, в недовольном кряхтении, когда мне меняли марлевый подгузник. Но осознанная, качественная, душевная травма случилась именно тогда. Помню нашу однушку в Гольяново, на самой окраине Москвы, где запах надежды смешивался с ароматом дешёвых сосисок.

А еще помню мамины колени. Идеальная подушка. Теплая, мягкая, надежная. Моя голова покоилась на них, а мир был прост и понятен: есть я, есть мама, и она – неприступная крепость. Рядом, с другой стороны, пристроилась Катюшка, моя сестра. Младше на полтора года, а уже на всю жизнь – заклятая подружка, соучастница детских преступлений и главный конкурент за место на тех самых коленях.

И вот, в этой идиллии раздался звук. Не просто звук, а протяжный, леденящий душу вой. Не из-за двери, нет. Он висел прямо в квартире, как невидимая паутина страха. Я вздрогнула, Катя вскрикнула. Сердце, размером с горошину, забилось где-то в горле.

«Мама, что ЭТО?!» – спросила я, уже предчувствуя, что ответ перевернет мой маленький мирок.

«Дюдюка!» – строго, без тени улыбки, произнесла моя крепость, моя защита, моя вселенная. – «Будешь себя плохо вести – я тебя ей отдам. Она тебя заберёт и съест».

Вот так, одним предложением. Не «я тебя накажу», не «будешь сидеть в углу». А съест. Салат из непослушного ребёнка на ужин.

И ладно бы это сказала злая тётя или бабайка из подворотни. Нет. Это сказала ОНА. Та самая, на чьих коленях я только что чувствовала себя в полной безопасности. Вывод, который сделал мой пятилетний мозг, был железобетонным: моя главная защитница в любой момент может стать моим главным сдатчиком в лапы монстру.

Мир не просто треснул. Он рассыпался, как дешёвое стекло от елочной игрушки. Мамины колени стали подозрительными. Атмосферными, но уже не уютными. В них теперь таился скрытый ультиматум: «Сиди смирно, а то договор с Дюдюкой вступает в силу».

Мама, разумеется, увидела мгновенный воспитательный эффект. Я затихла, глаза по пять копеек. И на многие годы Дюдюка получила прописку в нашем доме. Невидимый, но очень ощутимый член семьи. Она жила в темноте под кроватью, шуршала за шкафом и напоминала о себе каждый раз, когда я собиралась нахулиганить.

Своих детей, кстати, я не пугала никогда. Ни Дюдюкой, ни бабайками, ни «дядей милиционером». Потому что, став взрослой и немного психологом, я поняла простую вещь: когда ты пугаешь ребенка монстром, а потом обнимаешь его и говоришь «я тебя защищу», в его голове происходит короткое замыкание. Логика ребенка безупречна: «Ага, ты знаешь монстра, ты его боишься, но при этом якобы сильнее его? Что-то тут не сходится. Значит, ты с ним в сговоре».

К чёрту Дюдюку. Лучше уж десять раз объяснить, сто раз договориться и один раз честно выдохнуть от бессилия, чем сеять в маленькой душе уверенность, что самый надежный тыл может в любой момент открыть потайную дверь и впустить чудище.

Чтение

Мама посмотрела какую-то научно-популярную передачу. Там была умная тётя в очках, которая с видом первооткрывателя поведала стране, как она по-умному научила своего ребятёнка читать. Мама, всегда испытывавшая здоровое раздражение к подобным телегениям, внимательно изучила контент, хмыкнула и вынесла вердикт: «Херня. Я тоже так могу».

И она смогла. С помощью клеёнки, швейной машинки «Зингер» и картона она соорудила настенную кассу букв. Это была инсталляция, достойная минималиста: специальные окошечки для каждой буковки, которые мне, четырёхлетке, напоминали диковинные кракозяблы. И священное место – длинный кармашек, куда эти знаки можно было вставлять, собирая таинственные шифры: слоги, а потом и слова.

Дальше начались учения. Мама, приняв образ строгого тренера, гоняла меня, как зайца-спортсмена, от стены к стене: «Быстро нашла „М“! А где „А“? Покажи-ка „С“!». Я носилась, тыча пальцем в загадочные символы, то угадывая, то ошибаясь. Но в какой-то волшебный момент случилось чудо: кракозяблы ожили. Они превратились в звуки, звуки сложились в слоги, а слоги – в слова на вывеске «МОЛОКО» и «ХЛЕБ». Вселенная расширилась.

И я смогла сама читать книги. Это было подобно получению сверхсилы.

Интернета не было. Телевизор показывал всего шесть программ, а мультики – только по расписанию, как дефицитный сыр. Дома царила непредсказуемая атмосфера: то пьяный галдёж отца с друзьями, то ссоры и ругань. Но у меня появился портал в чудесный мир. Мир книг.

Детские книжки дома были проглочены за небольшой срок. Потом я перечитала всю библиотеку в садике. Воспитатели, обнаружив во мне живую аудиокнигу, сажали меня на табуретку, а вокруг собиралась вся группа. И все были счастливы: дети – потому что слушали историю, я – потому что меня не трогали, воспитатели – потому что на полчаса воцарялась тишина.

Потом мама, окрыленная успехом, начала скупать книги коллекциями. Моим первым взрослым чтением стали 15 томов русского фольклора. Сказки – отлично. Потешки – терпимо. Былины про Илью Муромца – это было суровое испытание для моего малолетнего мозга, но я продиралась и через них. Читала постоянно.

Чтобы меня не дергали, не вовлекали в домашние бури, я нашла идеальное убежище – пространство под кроватью. Туда падал узкий луч света от окна, создавая личный кабинет. Там было тихо, не пыльно и безопасно. Когда мать начинала звать: «Алёна! Алён!», – до меня долетал лишь далекий, не имеющий ко мне отношения звук. Я исчезала в диковинный Мир.

Сигналом к возвращению служил только один неоспоримый факт: если книга вдруг начинала медленно уезжать от меня, подцепленная маминой шваброй, – значит, пора. Моё время побега истекло, и я зачем-то понадобилась в этом бренном, шумном мире.

Я бесконечно признательна маме за те клеенчатые буквы. За то, что в 4,5 года я начала читать. Это было не просто умение. Это было оружие, щит и билет на пожизненный рейс в другие вселенные.

Я читаю до сих пор. Почти каждый день. Наверное, в моей жизни были дни без чтения, но я их не помню. Мне до сих пор хорошо именно там, в книгах. Это самый надежный дом, который у меня когда-либо был. И дверь в него открыла та самая касса букв, с любовью и матерным словечком собранная мамочкой из того, что было.

Магазин «Досуг»

В нашем районе, на самом его краю – а это целых три остановки на унылом троллейбусе, – находился храм детских желаний. Магазин «Досуг». Напротив завода «Хроматрон», который отравлял воздух, но зато производил что-то очень важное для родины, этот магазин производил чистую магию.

Войдя внутрь, ты попадала в иной мир. Тот самый, где пахло не щами и пылью, а новым пластиком и несбыточными мечтами. Полки. Много-много полок. Они уходили вдаль, как ряды солдат на параде, только вместо автоматов они держали на руках счастье. Куклы. Одинаковые, как сестры-близнецы, они занимали целые стеллажи. Здесь стоял полк Маш, там – батальон Алёнок, чуть дальше – взвод кукол-мальчиков (которых я, будучи девчонкой с четкими приоритетами, принципиально игнорировала – зачем мне кукла, с которой нельзя обсуждать наряды?).

До верхних полок дотянуться было невозможно. Это было царство недосягаемого, элитный сегмент рая. Я просто ходила между этими коридорами мечты, тихо сходя с ума от восторга. В моей голове разыгрывались целые спектакли: вот эта кукла будет жить в замке из коробки, вот с этой мячик мы будем гонять во дворе… Всё это было моим. Виртуально. Бесплатно. Идеально.

Потом появлялась мама – добрая фея с ограниченным бюджетом и ещё более ограниченным терпением. «Ну что, Алёна, выбирай». И наступал самый сложный интеллектуальный и эмоциональный кризис моих пяти лет. Сделать выбор! Это все равно что на вопрос «кого спасешь, тонущую Мону Лизу или трех котят?» ответить нужно за десять секунд.

Я медлила. Раздумывала. Взвешивала эстетические достоинства Маши против практичности надувного крокодильчика. А мамино терпение было исчерпаемым ресурсом, как бензин в «Жигулях» в очереди на заправке. Если я слишком долго медитировала над полкой, фея превращалась в прагматичного снабженца. Она хватала ближайшую к кассе игрушку (часто ту самую, которую я точно не хотела) и решительно направлялась к выходу.

После пары таких уроков рыночной экономики я усвоила главное: нерешительность карается приобретением фантастически бесполезной хрени. А потом ещё и спросят, с неподдельным интересом глядя в глаза:

– Алёночка, правда же мы тебе отличную новую игрушку купили?

Слово «хрень» я тогда, конечно, не знала. Зато отлично знала слово «надо». И была приучена давать социально ожидаемые, сладкие ответы.

– Конечно, мамочка! – звенел мой голосок, в то время как внутренний голос орал что-то нецензурное. – Спасибо большое! Она замечательная! (Боже, какая же это ерунда…)

И мы уходили, нагруженные сумками с гречкой, тушенкой и одним маленьким, порой сомнительным счастьем в целлофане. Но это все равно было счастье! Потому что чаще всего это было мое, купленное, выстраданное.

Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать: игрушек в детстве у меня было много. Очень много. Пока однажды пьяный отец, в рамках строительства параллельной личной жизни, не отдал большую часть этой армии детства дочке своей пассии. Но это… это уже совершенно другая история. И другая боль. А в «Досуге» пахло пластиком и надеждой, и выбор обычно, в конечном счете, был за мной. Пусть и под давлением обстоятельств и материнского тайм-менеджмента.

Третья сестрёнка. Новости

Мама вдруг стала большой. Но по-настоящему большое всегда кажется чем-то обыденным, пока кто-нибудь не ткнёт в него пальцем. Так и тут: я привыкла к её округлившемуся животу, считала это новой, немного странной версией мамы. Пока однажды она не застряла у подъезда с нашей соседкой, той самой, что пахла «Красной Москвой» и бесконечным любопытством.

«Ой, Полин, кого ждёшь? – с таким видом, будто только что расшифровала государственную тайну, выпалила соседка. – Мальчика? Девочку?»

Мир снова пошатнулся. Оказывается, мама не просто «стала большой». Она что-то «ждала». Как почтальон – посылку. Как мы – мороженое.

УЗИ тогда не было, пол ребёнка был самой интригующей лотереей. Мама, подхваченная всеобщим ажиотажем, стала перечислять приметы: «Форма такая-то, тянет на солёненькое… Да уж точно мальчик будет!» В её голосе звучала надежда. А в моей шестилетней голове щёлкнул важный вывод: скоро в доме появится ещё один человечек. Конкурент за колени, игрушки и внимание.

Разговор мамы с соседкой длился изнывающе долго. Я успела устать, похныкать, попытаться влезть в диалог и окончательно понять, что пока в мамином животе зреет новая жизнь, я для мира становлюсь невидимкой. Наконец, удовлетворив своё любопытство, соседка умчалась по своим делам, оставив в воздухе шлейф духов и неразрешённых вопросов.

По дороге домой я не выдержала:

– Мама, а где ты братика-то возьмёшь?

Логика была железной: раз «ждёт», значит, где-то заберёт. Мама, не моргнув глазом, выдала гениальную, с точки зрения педагогики 80-х, отмазку:

– В магазине.

Мой мозг, воспитанный на походах в «Досуг», мгновенно нарисовал картину: длинные стеллажи, а на них – ряды одинаковых голеньких малышей. С бирками. «Мальчик, 3 кг», «Девочка, 3500 гр». Мама неспешно проходит вдоль полок, придирчиво щупая упаковку и сравнивая модели.

– Ты хорошенько выбирай! – серьезно наказала я, уже представляя, как отговариваю её брать того, который смотрится кривовато.

Потом наступила памятная пятница. Из садика нас с Катькой забрала не мама, а папа. Впервые в жизни! Это было настолько же странно, как если бы тебя домой повёл говорящий волк из сказки – вроде знакомая фигура, но контекст повергает в ступор.

Он привёл нас в странную, пустующую без мамы квартиру, постоял перед нами и выдал новость, как повестку в армию:

– Мама сейчас в больнице, скоро вернётся. У вас сестрёнка появилась.

И, словно считая информационную и эмоциональную нагрузку исчерпанной, вручил нам утешительный приз – пачку мармеладок «Матрёшки». А сам удалился на кухню – праздновать появление дочки с друзьями.

Мы остались сидеть тихо на фоне пьяного веселья, разжёвывая липких сахарных матрёшек. Сестрёнка. Не братик. Из больницы, а не из магазина. Но мама говорила про магазин. Значит, папа что-то напутал. Мамы нет. Папа веселится за стеной. И в роли главного объясняющего и утешающего лица выступает мармелад. Вот такие новости. Вот такая, блин, пятница.

Первые блинчики

Празднование появления ещё одной дочки у папы с друзьями было долгим и шумным. На нас, двух мелких девчонок, никто не обращал внимания – что было, в общем-то, подарком судьбы. Мы с Катькой болтали, ели мармеладки прямо в постели, пачкали простыни липкими пальцами и в конце концов просто рухнули в сон, как два уставших котёнка.

Проснулись мы поздно. В квартире стояла та самая, звонкая, давящая тишина, которая бывает только после бурного потопа. Мы побродили по дому и выяснили главное: мы одни. Совсем. Дверь была заперта на замок. Ну, и ладно. Сели играть.

Потом захотелось есть. Пошли на кухню. Картина открывалась эпическая: горы грязной посуды, пепельницы, переполненные окурками, и идеально пустой холодильник, сияющий холодом и безысходностью. От этого зрелища есть захотелось ещё сильнее.

Тут сработала безупречная детская логика. Две девочки шести и четырёх лет на полном серьёзе решили: надо убраться. Потому что если станет чисто, то папа обрадуется, придёт и нас накормит. Логично же? Мыли, скребли, вытирали. Есть от этого хотелось уже просто очень сильно. А папы всё не было.

И тогда я вспомнила. Вспомнила, как мама водит венчиком по миске, как шкворчит маслом на сковороде, как подбрасывает кружок теста. Я решила сделать блинчики. Здесь читатель должен положить палец на строку и помнить: мне шесть лет. Рост – чуть выше столешницы.

Шестилетний, неопытный, но полный отчаяния и решимости шеф-повар действовал по памяти:

Взяла самую маленькую кастрюльку.

Насыпала туда немного муки (снежное облако окутало всё в радиусе метра).

Долила воды прямо из-под крана.

Всё энергично перемешала. Получилась серая комковатая масса. Выглядело сомнительно, но пахло надеждой.

Зажгла конфорку. Спички мне были знакомы – я взрослая.

Достала чугунную сковородку, бабушкино наследство, весящую как половина меня.

Налила подсолнечного масла. Того самого, из автомата, где за 50 копеек можно было нацедить в свою бутылку три сантиметра осадка и почти литр самого масла. Я аккуратно слила без осадка.

Нажарила блины. Первый приклеился намертво и стал жертвой науки. Второй уже был блинчиком. Третий – почти шедевром.

Я накормила себя и сестру. Я не была тогда мамой и даже близко не подозревала, что только что в одиночку прошла квест «Выживание в городе» на сложности «Невнимательные взрослые». Я могла спалить квартиру, обжечься, уронить на ноги эту чёртову сковородку. Нет. Я была просто счастлива. Мы ели! И это было невероятно вкусно.

В обед и на ужин я повторила подвиг. Блинчики становились всё ровнее.

Наступил ещё один день. Папы всё не было. Мир сузился до размеров запертой квартиры, пустого холодильника и моей чугунной сковородки. С утра, не дожидаясь приступов голода, я снова встала к плите. Я была уже опытный боец. Я знала точное соотношение муки и воды для идеального переворота.

Зазвонил телефон. Катька, как равноправная хозяйка, сняла трубку.

– А вы кто? – без предисловий спросила она.

В трубке прогремел дедушкин голос. Он представился и попросил взрослых.

– Это тебя, – констатировала Катя, сунула мне трубку и убежала в комнату играть.

Я была девочкой воспитанной.

– Здрасти. А мамы дома нету. И папы нету. А вы кто? – вежливо уточнила я.

Дедушка, прошедший три войны, на секунду опешил от такой оперативной сводки. Он задал единственно верный в данной ситуации стратегический вопрос:

– Алёшка (он меня всегда так звал), а что вы ели?

Я, расправив плечи (хотя он этого не видел), с гордостью отчиталась о своих кулинарных победах. Рассказала про блинчики.

На том конце провода повисла пауза, а затем прозвучал совет, изменивший всё:

– А ты знаешь, что блинчики можно подсолить немного и добавить несколько кусочков сахара? – спросил мудрый дед.