МОЛОТ И ПЕРО. Тёмные хроники епископа и менестреля (или Сага о лжи и струнах).

Павел Пялин ( PyAlliN)

МОЛОТ И ПЕРО. Тёмные хроники епископа и менестреля (или Сага о лжи и струнах).

МОЛОТ ВЕДЬМ и ПЕРО ЖАР ПТИЦЫ

Тёмная хроника епископа и менестреля (или Сага о лжи и струнах).

Эпиграф: Благими намере́ньями усыпана дорога,

куда же в результате приведёт она

– известно лишь не всем.

..))

Отрывок из старинного фолианта:

Закат ушёл, уже стемнело.

В лесном домишке, старом и глухом,

На прялке у окна лучина тлела

Усилием последним освещая ветхий лом

Висящих на стене доспехов ржавых.

Пробитых вражеской стрелой.

И помнящих ещё, как бился за державу.

Погибший в них хозяин молодой.

***

Пучок травы, на лавке – спящая девчушка.

Цветок прелестный в этих мрачных стенах.

Мохнатый филин, древняя старушка,

молитвы шепчет, стоя на коленах.

И тёмный лес как будто понимает

негромкое старушки бормотанье.

И шелестом ветвей ей то ли подпевает,

то ли из чащи слышится рыданье.

***

Скрипучий голос тише, тише…

Старушка тоже спит.

И лишь сосна слегка скребёт по крыше.

Да филин сон хозяек бдит…

Столетьями текут легчайшие мгновенья,

Песок времён струится чередою снов.

И птица мудрая Морфея дуновеньям

Недвижно рада, лучшим из оков.

***

Но… – чу! – виденья упорхнули.

За дверью стук копыт,

тревожный крик ворон,

Дом старый вздрогнул от ударов,

Железа лязг со всех сторон!

Дверь с петель сорвана.

В неверном блеске молний вспышки

Хозяйки в страхе зрят

Рот перекошенный и злобный взгляд хромого коротышки,

Да шлемы грозных латников-солдат.

***

Внутрь дома ворвали́сь они,

Громя́, гремя оружием, рыча, как звери…

Свой липкий страх, терзавший их внутри,

Пытаясь скрыть, стряхнуть, оставить весь за дверью.

Шумя и суетясь, себя не помня, помня лишь приказ,

Их зверский рык звучал лишь гимном бе́сову неверью…

Что перекошенные рты их изрыгали в этот раз.

***

А между тем, средь суматохи этой,

В углу сидела чья-то Тень, вся будто соткана из антисвета.

Фигура из ничто, из ниоткуда, словно из кусочков тьмы,

Лишь наблюдала, для всех оставшись незаметной,

Спокойно ожидая завершенья этой странной, дикой кутерьмы.

Лишь филин на неё смотрел, свой жёлтый взор не отрывая…

И словно бы, безмолвно вопрошая:

– Кто же она, что молча ждёт у очага?

Черна, как сама Ночь. И почему на Ней… рога?

***

– Во имя Инквизиции святой!!!

Старуху взять! И девку, девку тоже!!

Визгливо вскрикнул карла и взмахнул рукой.

Да скорчил страшно рожу.

И гласу мерзкому мгновенно повинуясь,

зашевелились в тот же миг железные созданья.

Безжалостно надвинулись, сомкнулись…

И утонули в грохоте доспехов

полубезумные старушьи причитанья.

***

Лес замер, замолчал… Метнулся пришлый эльф в тени:

– Вот так дела! – по-своему, по птичьи прокричав.

Избушка ж факел приняла, соломой крыши удержала…

Вновь вспышка молнии, остановился миг.

И как-то сразу вдруг изба большой кулак огня разжала.

И с треском кровли, сноп ните́й златых, играя,

взлетел навстречу звёздам, к небу, то умирая,

то оживая вновь… А Небо вздрогнуло,

и бросило одну звезду к земле.

Конь горбуна взбрыкнул, он еле усидел в седле.

***

И вслед за этим, как сигнал, сноп пламени возрос,

А после… вмиг опал на землю. Зашипел, почти потух.

Вдруг где то, надрываясь, закричал петух.

Заржали кони. Лес вздохнул.

Сверкнув глазами, филин промелькнул.

– Домой! – Прорезал ночь визгливый голос карлы.

Повозка тронулась за ним, хлеща по веткам клетью.

В ночи несчастных женщин увозя на кары.

Отряд задвигался, конь горбуна всхрапнул, почуяв силу плети.

***

Гремя оружием, конвой умчался, питая страхом тьму.

Всё прочь и прочь… А на избе, за их спиной, качался вновь Цветок Огня.

Большой, чарующе прекрасный. Расцветив лес и вызвав Мать Луну.

И долго трепеща, сиял. Лишь треском лёгким нарушая тишину…

***

А Чистый белый Диск, запечатлев сие явленье,

Смотрел на этот мир, печально и божественно красив,

Как Око Бога он светил с небес, остановив мгновенье.

Словно Печать, для Мира подтвердив,

ВОТ И ТАКОЕ ЖИЗНИ ПРОЯВЛЕНЬЕ…

Далее старый фолиант подгорел и затёрся, а кое-где буквально истлел. Однако после долгих трудов мне удалось восстановить ещё кое-что. А что именно, сейчас расскажу, мой дорогой читатель. Своими словами. Как смогу.

Часть первая. МОЛОТ И ПЛАМЯ

Глава1. Лес, огонь, Тень.

Закат сегодня не ушёл сам – его буквально съели быстрые сумерки. Проглотили алый зев, перемололи в лиловую мякоть ночи и выплюнули первые, холодные, как сталь клинка, звёзды.

В ветхом домишке, вросшем в лесную чащобу, как старый гриб в пень, едва тлела тонкая лучина. Трепещущий неверный свет лизал стены, выхватывая из мрака призраки былого: ржавые доспехи на гвозде – железную кирасу с тремя сквозными дырами от прилетевших когда-то в неё вражеских стрел. А скорее, арбалетных болтов. И кольчугу. Они не просто висели. Казалось, они ещё помнили. Помнили плечо и горячее дыхание хозяина, молодого воина, павшего за городские стены. Защитника, которого город уже давно забыл. Но не забыли его дочь, и его мать, живущие здесь и поныне.

На дубовой лавке, свернувшись калачиком, спала Эси́да. Шестнадцать вёсен. Цветок, выросший меж камней скорби и трав мудрости. Рядом, на полу из утрамбованной глины, стоял пучок иссопа и зверобоя. Над прялкой, у окна, в столпе лунного света, словно изваяние из слоновой кости и паутины, замерла старуха Бастед. Её морщинистое лицо казалось умиротворённым. Тонкие губы, беззвучно шевелясь, будто улыбались – словно это была не совсем молитва, а доверительный разговор с чем-то древним, что живёт в корнях дубов и шуме ручья. Мохнатый филин на полке-балке, её немой страж, смотрел одним жёлтым оком в лес, другим – в угол, что у очага.

А в углу, у потухшего сердца дома, сидела Тень.

Она появилась только что. Сама и будто из ниоткуда. Чернее самой ночи, бесформенная и в то же время бесконечно плотная. И только если приглядеться (но кто бы пригляделся?) угадывались на её макушке два изгиба, два острых контура, упирающихся в черноту потолка. Рога. Филин удивлённо повернул к ней голову на все триста градусов. Его безмолвный вопрос висел в воздухе: Ты кто? Зачем здесь? Ждёшь или сторожишь?

Тень не молчала. Она просто появилась и была. Как запоздавшее предостережение. Как констатация неизбежного. Чего-то безрадостного и неотвратимого.

И в это мгновение наступила полная тишина. Лес тревожно замер. Ни звука снаружи. И в этой странной, неестественной тишине постепенно зарождался и нарастал вибрирующий гул, такой, что порой предшествует грому. И гром грянул. Но не с неба.

Послышались мощные резкие удары в дверь, от которых задрожала глиняная посуда на полках. Отчаянный хриплый крик во́рона. Лязг железа и топот многих ног за дверью.

– ВО ИМЯ СВЯТОЙ ИНКВИЗИЦИИ! – взвизгнул за дверью голос, тонкий и рваный, как плохо натянутая струна.

Дверь не успели открыть изнутри, потому что её вырвали с корнем снаружи. В проёме, в обрамлении вспышки далёкой молнии, замер корявый силуэт на костыле. Ка́рла. Лицо, как смятый пергамент, с глазами-щелками, полными ликующим злом. За его спиной клубилась тьма, налитая железом, по́том и агрессией.

– Старуху взять! И девку! Девку – обязательно! И чтоб живьём! – завизжал он, и его голос был похож на скрип несмазанных колёс телеги пыток.

Латники в шлемах городской стражи, гремя полированными нагрудниками, хлынули внутрь. Их лица были злы и испуганы, движения ужасающе отлажены. Молча. Ни криков, ни угроз. Только лязг, скрежет и тяжёлое дыхание. Два из них навалились на Бастед, будто на дикого зверя. Её тихий вскрик потонул в железном грохоте. Эсида вскочила, глаза – два испуганных о́зера на бледном лице.

– Бабушка!!!

Девушка рванулась к ней, но третий солдат перехватил её, как перехватывают падающий кувшин, – грубо, крепко, безжалостно. Его ручища в кожаном на́руче сомкнулась на её тонкой руке. Больно. Унизительно.

И всё это время Тень у очага не шелохнулась. Она наблюдала. Как будто всё происходящее – лишь кровавый спектакль, на который у неё лучшие места в партере.

Карла, припадая на костыль, ввалился в избу. Его взгляд мельком скользнул по старухе и остановился на Эсиде. В нём вспыхнул нездоровый, жадный огонёк.

– Колдунья и её выродок! – словно выплюнул он. – Конец вашим тёмным делам! Вяжите!

В этот миг Бастед, которую уже волокли к выходу, подняла голову. Её глаза, мутные от возраста, стали вдруг ясными и острыми, как лезвие серпа. Она посмотрела не на солдат, не на Карлу, а прямо в угол, на Тень.

– Ты пришла? – прошептала она, и в шёпоте было не отчаяние, а странное, горькое знание. – Значит, пора.

И тогда случилось первое чудо.

Сначала с потолка, с балки, сорвался филин. Не остался незаметно сидеть, не улетел, а бросился – бесшумной пушистой глыбой прямо в лицо карле. Кривой коготь царапнул ему щёку до крови. Карла взвыл, замахал руками. В суматохе один из факелов вырвался из рук солдата и упал на сухую, как трут, подстилку у стены.

Полыхнуло. Сразу и сильно. Не просто пламя – будто гневный огненный язык лизнул стену, перекинулся на старые половики, на солому в углу. Дом не загорелся – он вспыхнул изнутри. Оранжево-багровый кулак пламени выбил крышу, вырвался в небо снопом золотых нитей, устремившихся, извиваясь, к звёздам. На миг осветилась вся поляна, каждый лист, каждый испуганный лик солдата, каждый сучок на великанах-соснах.

И в этом ослепительном свете Эсида, зажмуриваясь, увидела. Увидела, как Тень у очага пошевелилась. Потом встала, и просто… растворилась в клубящемся дыме и светотени, словно её и не было. А может, она и сама стала этим пламенем, этой древней яростью леса и старого очага.

Неподалёку заржал конь и визгливо закричал карла:

– Выноси их! Гаси! Нет, к чёрту! Вытаскивай, вытаскивай! Да, и старуху! Или пусть сгорает вместе со своей берлогой!

Эси́ду, кашляющую от дыма, выволокли на холодный ночной воздух. Последнее, что она видела, оглянувшись – венчающий всё это высоко-высоко в небе, сквозь дым и пламя, чистый белый лик полной луны. Она смотрела на всё это безмолвно и печально, будто Око Неба, только что запечатлевшее всё падение этого мира. Безмерно красивый и грустный пейзаж.

Повозка, грубая деревянная клетка на колёсах, захлопнулась. Лошади рванули с места. Лес, их беспомощный свидетель, проплывал мимо в чёрно-оранжевых всполохах. Эсида прижалась к холодным прутьям. Из её глаз текли слёзы, но внутри росло нечто иное – острый, колющий, как льдинка, гнев. И за этим новым чувством ушёл в фон, стал не важным на время возникший было вопрос – кто же была эта Тень? Защитник или ещё один палач?

А на опустевшей поляне догорала старая изба. И в самом сердце пламени, за мгновение перед тем, как рухнула кровля, внимательному глазу могло померещиться, что языки огня сложились в образ величественной птицы с длинным хвостом. Она взметнулась вверх, к луне, и исчезла.

Чудо видели немногие. Но его увидел Он. Человек с мечом и лютней. Впрочем, о нём чуть позже.

Глава 2. Площадь Правосудия и театр Лицемерия

(Три дня спустя. Главная площадь города Амен-Ка.)

О читатель, вот где наш сюжет набирает волнующие обороты и выходит на площадь – буквально. Давайте перенесёмся прямо в сердце ада – на суд инквизиции, в этот живой дышащий кошмар.

Воздух гудел, будто гигантский улей. Человейник шумел. Пахло жареными каштанами, по́том и сладковатым дымком ладана, который не мог перебить атмосферу страха и предвкушения зрелища. На каменных плитах, отполированных миллионами ног, сегодня утром воздвигли деревянный помост. На нём – три кресла для судей. А ниже, у помоста, в самом центре площади, два столба. Один – пустой. К другому была привязана Бастед Хаттор. Она казалась маленькой, сморщенной, нелепой тряпичной куклой, брошенной у подножия гигантской костровой груды хвороста.

Рядом с помостом, в роскошной ложе под балдахином из пурпурного бархата, восседали две фигуры.

Герцог Аумин Ра́о – полный, с лицом вечного праздного любопытства, одетый так ярко, что рябило в глазах. Он обмахивался веером, кивал знакомым в толпе, будто наблюдал за весёлым турниром.

И он. Епископ.

Епи́скоп (др.-греч. ἐπίσκοπος – «надзиратель, надзирающий, надсматривающий, смотрящий», от επισκοπεω – «наблюдаю, смотрю за кем-либо»; лат. episcopus)

Шат Пресет. Человек, который когда-то верил, а теперь носил рясу лишь как панцирь над нутром, заполненным тлеющей страстью и холодным цинизмом.

Он сидел неподвижно и прямёхонько, как клинок. Его руки в белых перчатках лежали на коленях. Вытянутое лицо, открытый высокий лоб – словно маска благочестивой скорби, высеченная из бледного мрамора. Но если бы кто-то посмел заглянуть в его глаза (к чему по своей воле никто не стремился), то увидел бы не душу, а лишь расчёт. Холодный, как самые глубины колодца. Тёмного колодца его души. Не имеющего нравственного дна. Его взгляд, скользнув по привязанной Бастед, не дрогнул и сразу же заскользил дальше. Зато задержался на краю помоста, где под усиленной охраной стояла Эсида. Её помыли и одели в простое серое платье. Она стояла, выпрямившись и сжав кулаки. В её глазах читались страх и гнев. И в этой смеси была дикая, животная красота. Красота, которая когда-то на ярмарке пронзила епископа, как отравленная стрела. Он хотел её тогда. Хочет и теперь. И его план идеален: спасти цветок из пламени, который сам и разжёг. Взять к себе. Очистить. «Воспитать». Приручить. Обладать.

Судья, тощий монах с бирюзовым лицом, зачитал обвинения: – «…сношения с нечистой силой, порча скота, наведение бесплодия на женщин, богохульные знахарские практики…». – Каждое обвинение толпа встречала ропотом, который по нарастающей превращался в рёв: – «Сжечь! Сжечь ведьму!»

Бастед попыталась говорить. Оправдаться. Её голос, тихий и хриплый, едва пробивался сквозь шум.

– Я лечила лишь травами, данными Богом… Молилась за здоровье ваших детей… Мой собственный сын пал, защищая этот город…

Её слова тонули в свисте и улюлюканье. Будто «Распни!» – эхом из другой эпохи звучало в этом «Сжечь!». Судьи, словно те самые первосвященники, лишь разводили руками, делая вид, что уступают «гласу народа». Спектакль был отрепетирован до мелочей.

Внезапно епископ Шат Пресет встал со своего кресла и слегка взмахнул рукой.

Тишина упала на площадь, словно нож гильотины. Его острая фигура в чёрном с белым казалась воплощением высшей власти и справедливости. Он заговорил. Голосом – бархатным, убедительным, полном сочувствия и скорби.

– Братья и сёстры! Я вижу ваш гнев… Вижу страх. Церковь должна защищать своё стадо от волков. Даже если волк прикидывается овцой. (Он бросил скорбный взгляд на Бастед). Но… – он сделал драматическую паузу, давая напряжению нарасти, – но разве милосердие не выше справедливости? Старая женщина… возможно, заблудшая, ослеплённая гордыней. Но девушка… – его взгляд мягко коснулся Эсиды, – невинный цветок, выросший на отравленной почве. Неужели её душа должна разделить участь грешницы?

Толпа заворожённо слушала. Он вел их, как дирижёр управляет оркестром. Оркестром их кровожадных эмоций.

– Я, как ваш пастырь, предлагаю проявить милосердие к юной душе! Пусть старуха понесёт кару за содеянное. Но девушку… мы должны попытаться спасти. Взять под крыло Церкви. Очистить молитвой и трудом. Дать шанс!

Он был великолепен. Толпа загудела одобрительно. «Милосердие!», «Да святится имя епископа!». Эсида смотрела на него широко раскрытыми глазами. В её душе боролись ужас, благодарность и какая-то смутная, леденящая догадка. Это он? Тот, чей взгляд на ярмарке заставил её тогда содрогнуться, как от прикосновения слизня?

Приговор был вынесен и зачитан. Бастед – костёр. Эсида – передаётся под опеку епископальной курии «для духовного исправления». Привести в исполнение немедля. Толпа заволновалась в предвкушении.

Вскоре настал и сам момент казни.

Палач поднёс факел. Воздух завизжал от общего выдоха. Эсида закричала, рванулась, но железные руки стражников держали крепко. Перед тем, как пламя коснулось её, Бастед обернулась. Не к епископу. Не к толпе. К внучке. И встретившись с ней взглядом, она крикнула одно-единственное слово, которое перекрыло всё:

– ЖИВИ!

Пламя взметнулось. Оранжево-золотой саван окутал маленькую фигурку.

И тут случилось второе чудо. Заметное лишь тем, у кого глаза не были застланы ненавистью.

Эсида, заливаясь слезами, увидела. Увидела, как из сердца костра, сквозь дым и жар, вырвалась и взмыла в небо сгусток света, птица-вспышка. Ослепительная, чистая, как солнечный зайчик на зеркале озера. Она была похожа на призрачного сокола с хвостом из сияющих нитей. Взвилась к самому зениту, к безоблачному ультрамарину, и растворилась, оставив после себя лишь дрожание воздуха и странную тишину в душе.

Увидел её и ещё один внимательный человек в толпе. Человек в поношенном плаще, с луком за спиной и лютней через плечо. На его молодом, загорелом лице, отмеченном тремя шрамами, сходившимися у виска, словно след от падающей звезды, не было ни злорадства, ни страха. Была лишь печаль. И ясность. Он смотрел не на костёр, а на Эсиду