Коммунальный Бог

Кира Мэйбон

Коммунальный Бог

Сосед Лёньке не понравился сразу, но предшествовал появлению нового жильца в их затянутом паутиной пыльном коммунальном мире самый обычный день, ничем не отличавшийся от других. Последний нормальный день, не только по Лёнькиному разумению, но и остальных детей, проживавших по адресу, улица Рябиновая, дом 47. За пыльными стеклами, теплыми от бьющего сквозь ватные облака Солнца, стоял май. Вчера была гроза, первая в этом году, и поэтому вытоптанная у парадного шаткими ступнями местной алкашни земля напоминала Лёньке драный брезент, вымоченный в краске цвета лазури с проблесками медленно плывущих над черными шаткими крышами облаков. То тут, то там сквозь влажно-вонючую, комковатую почву прорывались еще редкие, но сочные всполохи зелени. Скоро объявят субботник, дядя Саша со второго этажа вместе с Николаем Львовичем начнут красить клумбы. Женщины – деловито охать, и то и дело хватаясь за покатые китовьи спины и размазывая по красным лицам пот, смешанный с грязью, сажать в эти пёстрые, нелепые клумбы из старых крашенных покрышек, цветы. Дворник Пётр – чинить скамейки, чертыхаясь сквозь сгнившие, отец сказал Лёньке что такое от табака, зубы. Это от того он горланить не будет, потому что рядом высыплют тощие и дебелые после родов, а Лёнька судил по собственной матери, худоба которой за целых десять лет его жизни никуда не делась, мамаши с колясками, в которых будут верещать маленькие уродливые, сморщенные розовые дети, словно птенцы, перекликаясь и передразнивая слюнявыми и беззубыми ртами птиц настоящих, строящих гнезда в зеленеющих кронах над ними.

Была суббота, отец был дома в не самом добром здравии и еще менее добром настроении. Это вчера он с дядей Мишей Свечкиным пошел играть в карты в подвал, а вернулся ночным шатуном, впотьмах соскребая одеревенелыми пальцами со стен пятничную пыль, бубня что-то себе под нос и сокрушаясь о проигрыше. От него пахло водкой и рабочим потом, смешанным с вонючим лаком. Отец Лёнки, Яков Иванович, был строитель. Мать, Дарья Дмитриевна, швеёй на местной фабрике. А жили они в полностью переведенной под нужды рабочего класса коммуналке. Раньше здесь было общежитие, для тех самых швей, мать Лёньки, будучи еще студенткой профучилища, жила в одной из этих комнат. Сейчас ссохшиеся и растрескавшиеся половицы с ободранной бурой ляпью то и дело стонали и грохотали на стыках под ногами новых жильцов. Все три этажа трёхподъездного Лёнькиного дома были практически одинаковыми, отличаясь разве что наличием, или же отсутствием, в зависимости от времени года жильцов. Все этажи, кроме первого, были смежными. Общая кухня, общие туалеты с грязными и обшарпанными ваннами и вечно забитыми стояками, костьми гремящими по темным зимним вечерам.

Семья Лёньки жила на последнем этаже, в северном крыле в тесной комнатёнке с одним единственным окошком на грязный двор. В своё время, это когда Лёнька едва появился на свет, отец выхлопотал для них затхлый застенный чуланчик, который впоследствии переделали под Лёнькину комнатку, пробив дверь в квартиру, и замуровав прежнюю, выходившую в коридор. А вот, например у Таи Савельевой, живущей на первом этаже прямо под ними, родители выкупили комнату по соседству и оборудовали там детскую с размахом, это по сравнению с вызывающими клаустрофобию пространствами в Лёнькиной власти. Тётя Рита, Тайкина мать, всё раньше бродила с дутым пузом, поглаживая его да приговаривая с Тайкиным братиком, спрятавшимся внутри, будто Диоген в бочке, будто тот мог ее услышать, да только вот не разродилась. Лёньке мать сказала, что тот задохся, обернувшись вьюном в кишках, да так и не выпростался, а когда вытащили его, то был он весь синюшный и даже уже не пищал. Тётя Рита чуть не умерла, а потом едва не ряхнулась, но вроде бы обошлось, три года уж как прошло. Лёнька, частенько играя у Таи, порой видывал слабую, вымученную улыбку на бескровных губах тёти Риты, когда та заходила проведать детей.

В целом, соседи у Лёньки были хорошие. По крайней мере в их крыле. Сразу за кухней и санузлом, располагавшихся справа от лестницы, и негласно разграничившими пространство этажа на пресловутые крылья, жила Зоя Ильинична, маленькая старушка, при встрече угощавшая Лёньку вкусными конфетами. Напротив нее жил какой-то полковник Рукавицын, отставной, конечно, настоящие живут в армии, так Лёньке однажды со знанием дела, сказал Генка Решетов с первого этажа. Полковника Лёнька в жизни видел лишь дважды, то был хмурый мужик с лысиной, отцовских лет, таскавший шинель и запах едкого одеколона. Да видать съехал, квартира его пустовала вот уже пол года. В конце коридора по правую руку жил премерзкий старикашка Акашев. На самом деле имя у него было и звали его Афанасий Людвигович, но все называли его за глаза просто Акашевым, будто бы сокращение это изымало из упоминания нелюдимого и гневного старика и всяческое к тому уважение. Акашев в пору молодости был то ли учителем музыки, то ли танцев, по другим версиям и вовсе работал худруком в Доме Культуры имени Лены Измайловой, да было то давно, а вот ненависть к детям у него осталась. Старик любил кричать, по делу и без, и, если никого из взрослых рядом не было, хватать своими цепкими, изуродованными артритом когтистыми пальцами местное хулиганье за шкирку да развешивать оплехуи. Лёньке с Таей тоже доставалось. Акашев считал, что ему все должны, и что окружают его невероятнейшие дикари и деревенщины, не знавшие ни нотной грамоты, ни пощады в изуверском своем обращении к разговорной речи. Сам старик чертыхался так, будто бы не ноты преподавал, а был всю жизнь путейщиком. Помимо прочего, Акашев по утрам любил заседательствовать в туалете, доводя до белого каления всех вокруг, и особенно тех из жильцов, кто опаздывал на работу. В Лёнькином курене, как отец любил называть их темный захламленный закуток, уже выработалась своя тактика против ненавистного Акашева – попросту ходить в уборную по своим расписаниям. И пусть он знай себе сидит там, может чего и высидит. Об этом казусе не знали разве что новые соседи, иногда появлявшиеся на Лёнькином этаже, но едва столкнувшись с утренним «засранцем», и не по разу испоганив себе этим день грядущий, быстро приспосабливались. «Отбив» территорию старик, явно про себя, внутри своей чумной чуланной душонки, кичился и хорохорился, и даже не смотря на то, что никто уже давно не принимал его в серьез и по утрам не барабанил в дверь туалета с диким ревом, все равно упорно сидел там по часу читая газету или занимаясь размазыванием соплей или вонючих мокриц по облезлой штукатурке, кто ж его разберет. На тему того, чем там занимается старик у детей, да и у взрослых имелся длинный список версий, впрочем, навряд ли они были сильно оторваны от реальности.