Утесы

По работе ей часто приходилось иметь дело с имуществом женщин, находившихся на пороге смерти. Джейн серьезно относилась к своим обязательствам, но часто наблюдала, как люди слишком привязываются к вещам и погрязают в материальном. Сама она обращалась с пожитками безжалостно: отдавала всю одежду, которую не надевала год; раз в неделю вычищала холодильник, а ненужные письма сразу выбрасывала.

Их с Дэвидом дом был опрятен и скупо обставлен, каждый предмет мебели отбирался тщательно. Джейн не допускала подхода «и так сойдет», которого придерживалась ее мать.

Сейчас и всякий раз, когда прогуливалась по Прибрежной тропе, Джейн слышала свой юный голосок, доносящийся с катера Эйба Адамса и усиленный дребезжащим микрофоном: «Эти скалы – одни из старейших в мире, им пятьсот миллионов лет. А на месте знаменитой Прибрежной тропы когда-то плескался океан глубиной несколько тысяч футов».

В это верилось с трудом. Местами темные утесы были испещрены белыми кварцевыми прожилками, кое-где – светло-серыми пятнышками. Цветные вкрапления рассказывали историю формирования земной коры: лава пробивалась на поверхность, застывала и становилась камнем.

Бабушка Джейн воспринимала океан как постоянную величину, константу, на которую можно положиться, как на самого Иисуса Христа. Но из-за потепления климата и эрозии почвы вдоль всего побережья Джейн теперь испытывала тревогу даже при виде океана, хотя это был ее любимый вид на свете, и мать и бабушка тоже его любили.

Однажды утром много лет назад мать Джейн стояла и любовалась этими утесами и сверкающей океанской гладью, а потом заявила: она хочет, чтобы ее прах развеяли в этом самом месте. Мать произнесла эти слова радостно, будто планировала отпуск, который будет длиться вечно.

Они не развеяли прах. Пока не успели. Тот лежал в прозрачном целлофановом пакетике в металлическом ящичке, а ящичек – в зеленом бумажном пакете, в шкафу в маминой комнате. Всякий раз, когда Джейн видела этот шкаф и пакет, она испытывала слабый укол вины. Она редко заходила в комнату матери, где та умирала.

Джейн вспомнила об этом и рефлекторно вздохнула.

Перед смертью мать начала задыхаться, и Джейн пообещала себе, что отныне никогда не будет принимать как должное способность дышать. Она привыкла идти по многолюдной улице и смотреть на прохожих, замечая поверхностные черты. Красивое пальто, пышные вьющиеся волосы, слишком толстые щеки, обвисшие брыли. Но после смерти матери Джейн будто начала видеть людей насквозь, и ей казалось чудом, что в набитом битком кинотеатре или пробке вокруг нее стучало столько сердец, столько почек вымывало токсины, столько нейронов вспыхивало в головах, выполняя свою функцию. В один-единственный момент времени столько организмов работали слаженно.

В воде плескались серферы в гидрокостюмах. По берегу бродили старики с металлоискателями.

Через месяц после свадьбы Джейн с Дэвидом приехали в Авадапквит на выходные и остановились в «Святом Аспинкиде». Однажды утром Дэвид рано встал и пошел купаться, а за завтраком заметил: пропало обручальное кольцо. Джейн сказала, что это неважно; купят новое. Но Дэвид очень расстроился. Вернулся на пляж на закате и предложил старикам с металлоискателями награду в тысячу долларов – вдвое больше стоимости кольца. Они искали, но так ничего и не нашли. Наверно, кольцо унесло приливом или какой-нибудь малыш зачерпнул его ведерком вместе с песком. Тогда это казалось огромной потерей.

Двадцать минут спустя Джейн вернулась в бухту и заметила у входа в новую модную кофейню меловую доску с надписью крупными розовыми буквами. В кофейне подавали веганские маффины и капучино с рисунками на пенке; Джейн такое заведение в Авадапквите казалось ненужным, но у входа всегда выстраивалась очередь.

Она подошла ближе и прочла надпись на доске: «Вы стоите на земле, украденной у индейцев абенаки».

В последнее время Джейн неоднократно видела подобные надписи в Канаде, куда ездила на конференции и в музеи. В США движение за права коренного населения еще не набрало такую популярность, как у соседей, и Джейн удивилась, увидев подобное заявление в Авадапквите.

В окрестностях многие места носили индейские названия. В случае с природными памятниками это казалось оправданным: река Мекви или сам город Авадапквит назывались так же, как во времена, когда здесь проживало коренное население.

Но Джейн всякий раз передергивало, когда она проезжала мимо офисного комплекса «Абенаки» в Уинстоне. На логотипе банка «Шомут» красовался бюст вождя Оббатиневата, но банк основали белые. Родители Эллисон назвали гостиницу в честь святого Аспинкида, вождя племени патуксетов и героя местных преданий, который жил в семнадцатом веке, но они не имели к вождю никакого отношения, да и само существование Аспинкида вызывало сомнения.

Некоторые случаи и вовсе казались Джейн вопиющими. По пути из Кембриджа в Мэн она проезжала Согус, городок в штате Массачусетс; со стороны Тихоокеанского шоссе виднелось здание школы, украшенное фреской с изображением индейца в традиционном головном уборе в несколько этажей высотой и громадной надписью: «Согус: здесь рождаются вожди».

Когда жители Новой Англии пытались отдать дань коренным американцам, они всегда говорили о них в прошедшем времени. Однако надпись на доске перед кофейней не просто констатировала, что некогда на этой земле жили индейцы. Она обвиняла в воровстве. Но зачем возмущаться, что земля была украдена, если никто не собирался ее возвращать?

В прошлом году в Гарварде группа студентов впервые потребовала признать принадлежность земли, и у Джейн возник спор с Мелиссой и Дэвидом. Те считали, что это важно сделать, что это шаг в правильном направлении. Но Джейн казалось, что одного признания недостаточно, тем более в Гарварде с его сложной историей отношений с коренными американцами, восходящей к самому его основанию.

Несколько лет назад студенты-антропологи начали раскопки «индейского колледжа» прямо в центре кампуса. Индейский колледж был основан триста пятьдесят лет назад и служил единственной цели – привитию сыновьям индейских вождей пуританских ценностей, чтобы те, в свою очередь, распространили эти идеи в своих племенах.

Луи Агассис, профессор Гарварда и основатель гарвардского Музея естественной истории, живший в девятнадцатом веке, был ярым приверженцем краниометрии – теории, согласно которой размеры человеческого черепа отражают интеллект. Для экспериментов чаще всего использовали черепа коренных американцев, добытые путем разорения могил: в то время ученые и военные совсем не считали это зазорным. Агассис утверждал, что, поскольку черепа представителей разных рас отличаются по размеру, не все люди являются прямыми потомками Адама и Евы; Богом создана лишь белая раса.

Именно Агассис и его соратники сформулировали само понятие расы и заложили фундамент расовой сегрегации. Их теорию использовали для оправдания рабства и геноцида американских индейцев. Ученые основали чудовищную традицию, которую по примеру Гарварда подхватили все крупные американские университеты и музеи, – раскапывать могилы черных и коренных американцев и использовать их тела в «исследовательских целях».

В 1990 году был принят федеральный закон, обязавший образовательные и музейные учреждения составить каталог человеческих останков и сакральных погребальных предметов, содержащихся в их коллекциях, чтобы впоследствии вернуть их законным владельцам, если выяснится их принадлежность к одному из пятисот семидесяти четырех официально признанных племен. На представителей племен также возлагалась обязанность доказать, что предметы действительно принадлежат им и обладают сакральным значением. Однако многие племена были уничтожены и прекратили свое существование; им, разумеется, ничего не вернули. В коллекции Гарварда все еще оставалось около семи тысяч человеческих останков – две трети первоначального собрания Музея археологии и этнологии Пибоди.

Имя Агассиса до сих пор вырезано над входом в Музей естественной истории. Внутри, в стеклянных витринах, где прежде хранились украденные сакральные предметы, теперь тянутся пустые полки с табличками, объясняющими причину отсутствия экспонатов. Пустые витрины казались Джейн похожими на призраков. Не спрашивая напрямую, они молчаливо задавали вопрос, объяснявший нежелание музеев и университетов расставаться с украденным: «Если мы отдадим эти экспонаты, чем мы их заменим?»

Еще более насущным был вопрос земли, на которой, собственно, Гарвард построили.

Джейн сфотографировала надпись на телефон и автоматически нажала «поделиться», чтобы переслать фотографию Дэвиду и Мелиссе. Но потом передумала, убрала телефон в карман и пошла дальше.

Уже у самого дома Джейн заметила на подъездной дорожке маленькую красную машину. За рулем сидела женщина.

Из опущенного окна высовывалась толстая голая рука.

Женщина, кажется, спала с открытым ртом.

– Доброе утро, – сказала Джейн, приблизившись; она не знала, как обратиться к гостье.

Незнакомка распахнула глаза.

– Джейн?

– Да.

– Я Клементина. Приехала пораньше.

Почти на два часа.

Джейн заглянула в машину. На полу у пассажирского кресла валялись скомканные обертки от фастфуда, бумажные стаканчики и черно-белые распечатанные карты. На сиденье лежали свитер, примятая соломенная шляпа и рулон бумажных полотенец.

– Мы можем начать позже, – предложила Клементина. – Но если ты не против, разреши зайти на минутку – очень надо в туалет. Я уже три часа сижу в машине. Выехала в четыре утра.

– Ого, – ответила Джейн и задумалась, зачем та выехала так рано.

– Люблю смотреть восход, – сказала Клементина. – И думала, пробки будут, но долетела с ветерком. Повезло. Но мне правда очень надо в уборную. Слышу, как мать говорит: «Надо было сходить в туалет на заправке в Кенненбанке!» Но мама, тогда я еще не хотела в туалет!

Джейн вытаращилась на нее. Клементина на самом деле слышала голос матери, напоминающий, что можно было сходить в туалет на заправке, или это было образное выражение?

У Джейн возникло неприятное чувство, что в ее пространство вторгаются. Она не успела принять душ, проверить почту и сварить кофе. На ней по-прежнему были пижамные штаны.

До приезда Клементины Джейн планировала позвонить Эллисон. Узнать, что именно та рассказала о ней этой женщине. Джейн не знала, как себя вести. Давать ли чаевые? Похожа ли работа выездного медиума на работу курьера по доставке еды, кому время от времени перепадают заказы и чье благосостояние зависит от щедрости незнакомцев? Или медиумы считают себя профессионалами вроде хороших водопроводчиков, которые чинят трубы и воспринимают чаевые как оскорбление?

Эллисон отправила Джейн ссылку на сайт Клементины. Джейн нашла странным, что у ясновидящей есть сайт в интернете, хотя почему, собственно, нет?

На страничке крупными буквами значилось имя: Клеметина Уэмбли. И род занятий: «сертифицированный медиум и ясновидящая».

«Интересно, кто сертифицирует медиумов», – подумала Джейн. А еще заметила в имени Клементины опечатку.

Она нажала на страничку с отзывами, затем перешла в раздел «Услуги и цены».

Предсказание: $100 (30 минут) / $180 (60 минут)

Праническое целительство: $125

Гипнотерапия: $75

Девичники / дни рождения: $300 + оплата бензина и платных дорог (до 10 чел., 120 минут)

Хотя все это казалось надувательством, Джейн протестовать не стала. Решила принять медиума ради Эллисон и, как со всеми предстоящими событиями, которые ее страшили, притворилась, что это еще нескоро.

Но Клементина приехала и уже выходила из машины. Она была довольно высокого роста, около ста семидесяти пяти сантиметров, и огромная – гигантский бюст колыхался под бесформенным фиолетовым платьем. Живот и руки напоминали желе. Волосы были рыжие, кожа – белой и гладкой, как молоко.

– О, привет! – воскликнула Клементина, будто обращаясь к старому знакомому.

Она смотрела не на Джейн. О боже, неужели она разговаривает с призраками? Джейн поняла, что не вынесет этот спектакль.

Тут до нее дошло, что Клементина обращалась к Уолтеру. Песик сидел, задрав нос, с поистине царственным видом. Джейн никогда не видела, чтобы он вел себя так спокойно в присутствии посторонних: обычно Уолтер сходил с ума, носился как бешеный и непрерывно тявкал.

Джейн провела Клементину в дом и показала, где туалет.

– Вот эта дверь, – сказала она.

Из кухни было слышно, как Клементина заперлась в уборной. Зажурчала струя. Все это время Клементина тихо напевала.

Раздался звук смыва, включился и выключился кран, открылась дверь туалета. Клементина вышла. Кажется, она уже не собиралась уходить.

– Извините за бардак, – автоматически вырвалось у Джейн.

– Не извиняйся. Я все понимаю.

Джейн хотела заметить, что ее бардак не идет ни в какое сравнение с бардаком на переднем сиденье в машине Клементины и, если бы та поступила как все нормальные люди, которые катаются по городу или гуляют, случись им приехать на встречу раньше положенного, Джейн успела бы прибраться. Вдобавок дом был не ее, и бардак тоже. Но она промолчала.

– Шоссе во вторник просто сказка, никаких пробок, – проворковала Клементина. Она бродила по комнате, притрагивалась к вещам, брала маленькие безделушки и вертела их в руках, как в сувенирной лавке. Хорошо, наверно, быть медиумом: можно вести себя странно, ведь именно этого от тебя ждут.

Джейн стало любопытно, что она ищет. Дух ее матери, который все еще хранится в тех вещах? Большинство безделушек достались матери от кого-то. Вместо семейных реликвий Флэнаганы берегли коллекцию предметов, проданных другими семьями за доллар. Может, в этих предметах живет вовсе не дух ее матери, а энергия предыдущих обладателей?

Вера в сверхъестественное всегда натыкалась у Джейн на такого рода логические нестыковки. При ближайшем рассмотрении картинка становилась неправдоподобной. Когда Джейсону было четыре, ему сказали, что рай находится на облаках, а он спросил, бывали ли случаи, когда кто-нибудь падал с неба и приземлялся другому человеку на голову.

– Обычно клиенты вызывают меня по субботам, – пояснила Клементина. – Я всегда так радуюсь, когда назначают встречу в будни. А кем ты работаешь, Джейн? Ты, наверно, сама себе хозяйка?

– Нет. Я работаю в библиотеке Шлезингеров в Гарварде. Это архив, посвященный истории американских женщин.

Если Клементина в самом деле медиум, она должна знать, что Джейн там больше не работает. Что ее уволили. Вернее, отправили в отпуск, как выразилась Мелисса в тот кошмарный последний день. Но Джейн догадывалась, что «отпуск» – это эвфемизм и обратно ее никто не позовет.

Клементина сочувственно на нее посмотрела. Может, на самом деле знала, но из вежливости решила ничего не говорить?

На всякий случай Джейн добавила:

– На лето я в отпуске.

– Приезжай в Лагерь Мира, – сказала Клементина. – Я перебираюсь туда на лето. Это лагерь на частном острове недалеко от Бар-Харбора.

– Лагерь Мира, – повторила Джейн.

– Да. Одно из первых мест, где начали собираться спиритуалисты. У него удивительная история. Тебе как архивисту будет очень интересно. Если хочешь, я как-нибудь тебе все расскажу, покажу старые дневники, фотографии, плакаты. У нас очень много материалов.

– С удовольствием, – соврала Джейн.

Узнав, чем она занимается, люди постоянно пытались подсунуть ей историю своей бабушки, которая якобы стала первым адвокатом, пекарем или ландшафтным дизайнером в США и достойна занесения в архив. Джейн сбилась со счету, столько раз ей об этом говорили. Каждый считал свою историю достойной архива.

– Может, вам что-то принести? Кофе? Воду? – спросила Джейн, надеясь сменить тему.

– Нет, спасибо, – ответила Клементина. – Начнем?

Джейн задумалась, а не отправить ли ее сидеть в машине до назначенного часа. Но поняла, что все это время проведет в тревоге о предстоящем сеансе. Лучше покончить с ним скорее и дальше заниматься своими делами.

Они сели за маленький кухонный стол матери напротив друг друга. Это был дешевый стол из коричневой клееной фанеры с рисунком деревянных прожилок. Джейн терпеть его не могла. Мать нашла этот стол на гаражной распродаже и оставила лишь потому, что на него никто не позарился.

Клементина достала из сумочки три розовых кристалла размером с мячики для гольфа и положила у ног бабушкиной статуэтки Богоматери, которая стояла на столе, сколько Джейн себя помнила.

Джейн переводила взгляд со статуэтки на кристаллы и обратно. Она скептически относилась и к вере, в которой ее воспитали, и к незнакомке, сидевшей напротив.

Джейн с бабушкой никогда не ссорились; единственным предметом споров между ними была католическая церковь.

Когда после смерти бабушки случился скандал с совращением малолетних католическими священниками, Джейн задумалась: заставило бы это бабушку отвернуться от церкви? Или та продолжила бы ходить на мессу в церковь Святого Антония каждое воскресенье в восемь утра, как по необъяснимой причине делали некоторые прихожане?

Джейн казалось, что ответ ей известен, но, возможно, она просто надеялась, что бабушка отреагировала бы именно так. В том-то и проблема с покойниками: рано или поздно они становятся плодом нашего воображения.

– Твоя подруга Эллисон кое-что рассказала мне о вашей ситуации, – произнесла Клементина. – В прошлом году твоя мать перешла в другое состояние, верно? Напомни ее имя.

– Ширли, – ответила Джейн.

Она вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой.

– А как все это работает? То есть… что именно вы делаете? – спросила Джейн.

Она где-то прочла, что лучший способ избавиться от нежелательного внимания – начать задавать встречные вопросы.

– Я слышу легкий звон, как звонок колокольчика, – пояснила Клементина. – Если прислушаться, можно услышать больше. Голоса. Послания от духов.

– А мертвые говорят с вами, когда вы не хотите их слышать? – поинтересовалась Джейн. – Или вы можете включать и выключать их, как радио?

Клементина посмотрела на нее так, будто Джейн спросила, мокрый ли дождь.

– Мертвые похожи на бесцеремонных родственников, Джейн. Являются без приглашения, когда им вздумается. Я, конечно, могу попробовать их выключить, как ты выразилась. Обычно я так и делаю, иначе мне не будет покоя. Но они все равно приходят. В любое время дня и ночи.

– У вас всю жизнь была эта способность?

– Мой первый дух-проводник явился ко мне в восемь лет. Я рассказала родителям, но те только посмеялись, – ответила Клементина. – А когда я начала говорить о призраке в школе, учитель позвонил домой и спросил, все ли у нас в порядке, не происходит ли чего странного. И тогда родители рассердились. А дома на самом деле происходило странное, но с тех пор я об этом помалкивала. Понимаешь почему?

Джейн кивнула. Она не купилась на россказни о духах, хотя ей стало любопытно, что именно происходило дома у Клементины.

– Дети более восприимчивы к призракам, – продолжала та. – Они более открыты. Но со временем взрослые приучают их не верить. Внушают, будто призраки – их воображаемые друзья, и постепенно дети сами начинают так думать. В одном исследовании ученые предположили, что малыши до пяти лет замечают волны электромагнитного спектра, невидимые для взрослых. Есть доказательства, что призраки видны лишь в ультрафиолетовом излучении и только дети до пяти лет могут видеть их невооруженным глазом.

– Интересно, – пробормотала Джейн, задумавшись, что это за доказательства и исследования и какие «ученые» их проводили.

Клементина глубоко вдохнула и закрыла глаза.

– Сначала я прошу своих духов-проводников помочь пригласить призраков сюда. Ого. Вот это скорость. Она уже здесь. Полная женщина. Такая жизнерадостная, ну прямо солнышко. Все время улыбается. Седые волосы.

Джейн покачала головой. Ее мать выглядела совсем иначе.

– Она долго тебя оберегала, – добавила Клементина.

Джейн открыла было рот возразить и напомнить, что мать умерла всего год назад и этот год был сплошной катастрофой.

Но Клементина продолжала:

– Мэри? Мария?

– Мэри, – подтвердила Джейн. – Это бабушка.

Броня сомнений треснула, и в трещинку проник луч света. В то же время в голове задвигались шестеренки; мозг отчаянно пытался опровергнуть услышанное. Все бабушки полные, у всех седые волосы, а Мэри – распространенное имя. Клементина могла погуглить, как звали ее бабушку. Наверно, нашла некролог матери, который написала Джейн. Там так и говорилось: «дочь покойной Мэри Флэнаган». Клементина наверняка знала бабушкино имя и уточнила, звали ли ее «Мэри или Мария», чтобы сбить Джейн с толку.

– Мэри всегда рядом, – проговорила Клементина. – Тебе когда-нибудь чудилось, будто тебя кто-то направляет? Допустим, ты принимала важное жизненное решение и тебе казалось, будто кто-то принял его за тебя? Подтолкнул в нужную сторону? Это была она.

Джейн тотчас вспомнила, как в выпускном классе поехала в Уэслианский колледж на день открытых дверей. Двое суток ее сердце бешено билось. Ладони все время были мокрые. Она молилась, чтобы никто не пожал ей руку. Джейн чувствовала: в колледже ей не место, девочки из частных школ и горластые радикальные активистки с бритыми головами, которые вели себя так, будто знали друг друга всю жизнь, не примут ее в свой круг. И все же ей было волнительно осознавать, что она будет жить среди них. Джейн знала, она добьется своего, хотя это казалось невозможным.

То же чувство возникло у нее, когда она познакомилась с Дэвидом. Вернувшись домой с их первого свидания – ужина в тапас-баре на Кендалл-сквер, – Джейн уже понимала, что он ей подходит. На следующий день Дэвид перезвонил и позвал ее не на ужин (хотя ужинать они тоже пошли), а на однодневный показ «Милого сэра»[10] в кинотеатре «Брэттл» через два месяца. Оба ни на секунду не сомневались, что через два месяца не разонравятся друг другу.

Клементина сказала:

– Твоя мама передает: она тоже здесь. Сидит рядом с бабушкой. Но есть и третий человек. Девушка, подросток. Нет. Моложе. Девочка. Сидит на коленях у бабушки. Имя начинается на Д. Знаешь ее? Она твоя родственница?

Джейн задумалась, но не вспомнила никого, чье имя начиналось бы на букву Д.

– Дейдра? Нет, не Дейдра. Она здесь с твоей бабушкой.

– Извините, – ответила Джейн. Ей стало стыдно, будто она не сдала экзамен.

– Твоя мама предлагает пойти сесть на улицу. Говорит, ты редко выходишь на веранду.

– Наверно, она права, – проговорила Джейн и замялась, не зная, должна ли выполнить волю матери.

Клементина встала.

– Сюда?

Джейн вышла за ней. Они сели на веранде, устроившись в пластиковых креслах. Мать любила сидеть там по утрам и высматривать колибри. А Джейн раньше никогда не видела колибри, впервые заметила только месяц назад, и с тех пор они попадались ей постоянно, всякий раз напоминая о матери.

Мать торчала на крыльце и по вечерам – курила, слушала шорох зверей в кустах. Рядом всегда стояла бутылка вина.

Джейн пару раз замечала в кустах оленей или диких куропаток, в последнее время особенно часто. В районе шла активная застройка, повсюду вырастали новые дома и кондоминиумы. Диким животным было некуда деться, и они забредали во дворы. Люди удивлялись, фотографировали. Потом уставали от зверей и начинали воспринимать их как досадную помеху.

– Да, так намного лучше, – сказала Клементина. – Мама говорит, что перед смертью вы здесь жили?

– Она всегда здесь жила. Это ее дом, – ответила Джейн. – И перед смертью я была с ней, это правда.

– Но ты выросла в другом месте, – заметила Клементина; это был не вопрос, а утверждение.

– Не совсем. Мы переехали в Авадапквит, когда я училась в девятом классе. До этого дом принадлежал бабушке; она умерла, и мы перебрались сюда.

Клементина кивнула.

– Ясно. – Она рассмеялась. – Бабушка говорит, ей не понравилось, когда вы перекрасили кухонные шкафы в зеленый. Как вы только додумались, говорит.

«Неужели она все это сочиняет?» – подумала Джейн. Если так, что это за жизнь – ездить по чужим домам и говорить людям, что их бабушкам не понравилось, в какой цвет перекрасили кухню? Высматривать детали, цепляться за них и выдумывать.

Заметив, что Джейн не отвечает, Клементина продолжала:

– В вашей семье сильные женщины.

– Да, – кивнула Джейн. Вряд ли Клементина говорила кому-нибудь из своих клиенток «в вашей семье слабые женщины».

– В этом доме было много любви. Так бывает почти в каждой семье. Но я чувствую и враждебность, жестокие слова, произнесенные в этих стенах, – сказала Клементина. – Потерю контроля.

– Мать была алкоголичкой, – ответила Джейн. – Когда выпивала, иногда вела себя ужасно.

Джейн привыкла видеть сочувственные взгляды, следовавшие за признанием, что она выросла с матерью-алкоголичкой. Ей ничего не стоило заслужить сочувствие, это было даже слишком легко. И она ощущала в этом несправедливость, будто сама эта фраза ставила ее особняком.