Мальчик из чулана, что видел драконов

Ярослав DraMa

Мальчик из чулана, что видел драконов

Я проснулся около 15:00. Солнце в это время уже не светит так ярко, и я могу выходить из дома, прогуливаясь в тени мимо серых и редко попадающихся мне на пути, но всё же раскидистых и пышных деревьев. Моим любимым занятием всегда было долго бродить по парку. Я считал, что лучшая оценка парка может быть только с точки зрения созерцания всех мест, куда были поставлены скамейки: человек наверняка поставил бы их так, чтобы, присаживаясь на них, ты мог созерцать прекрасный вид. Поэтому я присаживался на каждую скамейку в парке и, выкурив сигарету, рассматривал расписанные стены домов или же неработающий фонтан. Иногда удавалось увидеть бегущих людей, иногда – и просто лежавших в собственной моче продроглых алкоголиков. Чудесное место: так много фактуры для юных умов.

Магазин – каждое утро по расписанию. Мой мозг обожает тайминги, и прийти купить свой любимый «Винстон» синий, а после и пару бутылок молока на вечер, являлось любимым из занятий. Мне нравится молоко. Думаю, я хотел бы завести корову и подоить её молоко прямо себе в рот. Интересно, а можно ли надоить в рот молока, а после макать туда «Мишку Барни»? Я представил себе эту картину и сам себе ответил:

А почему нельзя?

Стандартный маршрут: через парк, затем по прямой, через чёрный переулок, налево – и я у своего дома. Парк был прекрасен: я шёл мимо него, держа портфель с молоком за спиной и выкуривая сигарету на ходу. Я уже посидел на всех лавочках и теперь мог насладиться видом анфас: прямо посаженные деревья в чёткой ровной линии создавали тенями картину на бетонных плитах, сквозь которые пробивались аккуратно подстриженные кусты и цветы, коих в парке было просто до жути. Самыми любимыми у меня были белые розы: они сплочённо росли посредине парка и привлекали моё внимание, манили меня, и я всегда подходил к ним, смотрел, трогал их лепестки и нежно касался шипов. Они были прекрасны, особенно после дождя, когда капельки покрывали поверхность листьев и стеблей прозрачным глянцем. Я нюхал их, я ласкал их, я бы молился им, но они – цветы, а не бог. Поэтому я уделял им столько внимания, сколько, по моему мнению, им было нужно, и продолжал свой путь вперёд.

Мимо машин и людей, мимо кошек и собак, мимо всего, что могло бы задеть меня, я шёл, смотря вперёд, и нёс своё молоко и свои сигареты.

Почти дойдя до тёмного переулка, я услышал диалог молодой девушки с ребёнком:

– Мама, мама, я очень устала! Возьми меня к себе на ручки, я больше не хочу идти, мне тяжело, мои ножки болят, тут очень жарко, и мне совсем не хочется топать по этой длинной и тяжёлой дороге!

– Дорогая, я понимаю, что сейчас ты можешь испытывать такие чувства, но мне не поднять такую большую малышку, как ты. Ты уже совсем взрослая, и шагать вперёд – это совсем не сложно. Помнишь, как ты радовалась своим первым шагам? Когда ты первый раз прибежала ко мне, я была так счастлива: моя малышка совсем взрослая, теперь она может быть рядом со мной, и мы вместе будем гулять по парку. Ты ведь любишь это, правда, милая?

– Да, мам.

Я отвернулся. Дети вызывали у меня странные эмоции, а молодые родители всегда казались несчастными – или же наоборот, слишком счастливыми. И где-то в глубине души я и сам хотел бы иметь это счастливое, беззаботное детство.

Дойдя до тёмного переулка, я встал, чтобы выкурить сигарету. Это была точка, где я обычно её выкуривал, выбирая в плей-листе песню – одну из тех, что могла бы создать хоть какую-то живую картину в этом сером и оставленном богом месте. На этот раз выбор пал на песню Waiter группы M O S E S. Воткнув наушники и поправив лямку портфеля, я уже был готов начать движение вперёд, как темнота из переулка стала приближаться ко мне.

Сначала мне показалось, что я ослеп, и только потом осознал, что я упал. Боли не было, не было никаких чувств и эмоций – я как будто находился в вакууме собственного сознания, переполненного темнотой. Мне нужно отсюда выбираться…

Наверное, ударили сзади. Или и вовсе поднесли какую-то дрянь к носу… Да я и не мог ожидать такой подлости. Интересно, заметят ли моё исчезновение? Хоть кто-то подумает обо мне?..

Глава первая

Открыв глаза, я понял, что лежу на земле. Мои ноги и руки связаны, а во рту у меня кляп. Наверное, я мог бы помычать, но вот не думаю, что сейчас корова прибежит и развяжет меня. Да и чтобы её подоить, у меня связаны руки. К тому же «Мишек Барни» я не купил, а молоко вместе с моим портфелем стоит где-то в углу комнаты – я могу это видеть по значку, что светится даже в полной темноте.

Вокруг никого не было: ни насекомых, ни крыс, ни людей, только тьма, что, заполняя пространство, как будто уменьшала возможность для моих дальнейших действий. Я попытался снять с себя верёвки, но давалось это с трудом. Руки были туго стянуты и пережимали суставы на запястьях, каждое движение вызывало физическую боль, но я к ней привык. Поэтому раз за разом повторял одно и то же действие в надежде вытащить хотя бы одну руку.

Но тут я услышал какой-то шум – ко мне направлялись. Шаги были тяжёлые, но спокойные. Человек был один. Рост примерно 180 сантиметров. На нём были чёрные ботинки и маска, из-под которой торчали два блестящих глаза. Они смотрели на меня, но не излучали никакой эмоции. Одет он был в зелёный свитер и чёрный фартук. Маска на его лице была в виде головы быка, а на руках, одетых в перчатки, поверх зиял перстень с красным рубином.

Он смотрел и дышал чуть громче, чем обычный человек. Но я думаю, это не было связано с тем, что он хочет меня напугать свирепостью – скорее, просто маска мешала ему дышать. Как забавно: не думаю, что если бы я стал заниматься подобными вещами, я бы вгонял себя в некомфортные для меня условия. Я бы не позволил жертве чувствовать себя лучше, чем я. А значит, он не хотел убить меня – ему было нужно что-то другое…

Спросить не удавалось из-за кляпа во рту, поэтому его глупую игру с дыханием я терпеливо выжидал, чтобы начать диалог. Но его не было. Я уж было хотел замычать, но потом понял, что передо мной стоит чёртов бык, и если он решит меня трахнуть после сказанных мной мычаний на его языке, я точно окажусь в менее комфортном положении дел.

Так продолжалось около пятнадцати минут, затем он удалился.

Какая жалость, а я так надеялся на разговор. Чтож, придётся выбирать самому.

Движения рукой, причиняющие боль, давали свой результат. Я был гибким человеком стройного телосложения, мои руки, похожие на двух змей, были достаточно костлявыми, чтобы выбраться из пут моего обидчика. Вытащив первую руку, я подумал: а почему бы не развязать ноги? Но вовремя понял, как смешно я буду бежать с одной связанной рукой и ногой, забавно прыгая и как будто даже радуясь увидеть на пути маньяка, что затащил меня сюда. Думаю, картина бы его посмешила, и это благотворно сказалось бы на переговорах в отношении моей свободы.

Чтож, вторая рука – так же свободна, а затем развязать ноги. Чёртов узел всё никак не хочет поддаваться, и я уже взмок от напряжения, которое исходит изнутри. Хорошо, что я смогу добраться до молока после всего этого беспорядка.

Узел поддался. Я смог встать и уже оглядеться из другого положения: теперь комната стала больше, и я смог увидеть те углы, которые были позади меня. Мне пришлось ощупать всю комнату, пройдясь по ней, чтобы создать точную копию в голове. Ориентироваться было не так сложно: меня окружали всего пара предметов, о которые я мог запнуться и наделать шума.

Стол – тяжёлый, металлический, он был прикручен к полу на огромные болты. Рядом стоял стул с очень короткой спинкой, так что сидеть на нём нужно было только с ровной осанкой. И батарея, которая давала единственное тепло, коего так не хватало в этой темноте.

Взять рюкзак, расстегнуть молнию, достать молоко… Я буду находиться здесь неизвестное время, поэтому мне не стоит выпивать много – оно может пригодиться для того, чтобы выжить в критической ситуации. Так я и сидел: то на полу, подложив портфель под свою задницу, то на прямом стуле, когда холод добирался и сквозь него тоже. Портфель я грел на батарее, и всё равно сидел на полу, так как стул с прямой спиной казался мне одной из тех китайских пыток.

Лучше бы я страшно дышал в маске от недостатка кислорода, чем сидел на этом проклятом стуле и пялился на эту щель. Да, именно: я вижу щель на другом конце комнаты. Там есть небольшая дверь, она сделана из решёток, так что чуть выше я могу наблюдать край света, кусочек неба, что виден.

Кажется, сейчас раннее утро. Солнце бьёт струйкой жёлтого света – как будто даже солнце решило попытаться обоссать меня, когда я и так нахожусь в каком-то чулане…

Тут до меня стало доходить, что я нахожусь тут почти сутки, а из произошедшего – ничего не случилось. Я не кричал, не звал на помощь, я просто сидел и ждал, когда случится хоть что-то.

И это стало происходить.

Молитва

Время шло – я понимал это по лучу света, что менял своё положение в прорехе чулана. Мои мысли были где-то далеко: я вспоминал.

Чёрный переулок… Интересно, кто же решил напасть на меня так близко к моему дому? Планировалось ли это нападение? И если да, то кому понадобился такой человек, как я?

Я жил один. Очень долго. Так долго, что одиночество стало моим соседом по комнате. Вот и сейчас я понимал, что кроме одиночества и меня в этой комнате нет больше никого, и вести диалог становилось более комфортно.

– Помнишь, как мы ходили со школы домой? – спросило меня одиночество.

Да уж, как не забыть. Я жил в маленьком городе – население примерно двадцать пять тысяч человек – на краю Сибири. Мои родители, образованные люди, выбравшие самые почётные профессии своего времени: врач и учитель. Я гордился ими. Они были очень умными людьми – мне это сказал один из моих учителей. Он работал у нас математиком и приехал заменить предыдущего педагога. Великий человек: был два метра ростом, всегда носил коричневый строгий костюм на трёх пуговицах и коротко, но со вкусом, подстриженные волосы.

В методах его обучения было всего два принципа: доносить информацию чётко, так, чтобы каждый понимал, и объяснять нам вещи, которые мы могли понять в данный момент. Если же мы, как и все дети нашего времени, бунтовали, он использовал очень хитрый трюк: просил тебя встать, затем долго смотрел на тебя – и весь класс замирал. Ты и сам понимал, что тебе поскорее хочется сесть и больше не быть поднятым по чьей-то команде. Ты чувствовал себя виноватым и стыдливо опускал глаза в пол. После этого он позволял садиться, и мы продолжали урок.

Я не любил математику, как и другие точные науки: она давалась мне крайне тяжело. Но с этим преподавателем мои оценки стали лучшими в классе. Он вовлекал меня в себя и делал это таким образом, что даже цифры мне хотелось познавать с новой силой. Я рассказал родителям о том, какой это педагог.

Тогда моя мать сказала:

– Он приехал написать докторскую. Как только закончит свою работу – сразу же уедет.

На следующий день я решил спросить его об этом лично:

– Дмитрий Геннадьевич, мои родители сказали, что вы приехали к нам только чтобы написать докторскую. Вы и правда уедете, когда закончите? Они считают, что вам не захочется оставаться.

Он посмотрел на меня сверху вниз и, глядя в глаза, сказал:

– Твои родители очень умные люди.

И вышел из класса.

Через пару месяцев он уехал, а на математику я положил огромный болт, так как попытки моего отца ударами учебника по голове вовлекали меня куда меньше, чем гордое:

– Встаньте, пожалуйста!

– Прошу, присаживайтесь…

Дорога от школы до дома занимала около сорока минут. Я любил ходить домой в одиночестве. В классе меня считали странным. Странным меня считали и в месте, что я называл домом, хотя отец всегда говорил, что дом – это только то место, которое ты купил себе сам.

Спускаясь с крутой горы, оставив позади себя морг и больницу, в которой работал мой отец, я шёл по чёрной, не освещённой ни одним фонарём тропинке, которая выводила меня на главную дорогу. Идти было весело: я разговаривал сам с собой и изучал окружающую меня местность.

Вот старый покосившийся дом. Я вижу, как в окнах горит настольная лампа и человек читает книгу. Он стар и не очень богат – это понятно по внешнему виду его дома и убранству комнаты, которое я могу разглядеть. Настенный ковёр в красную расписную линию. Маленький стол на коротких ножках, на котором стоит металлический стакан для заварки чая на газовой плите. Он читал газету. Мои родители тоже читали газеты – там была информация о событиях в городе, но для меня это всегда были пустые страницы, заполненные информационным шумом.

Я взглянул на небо и увидел огромную луну. Она светила ярче, чем обычно. Я видел, как она идеальна: круглая, объёмная форма заполнялась ярким свечением, словно это нимб от благословения Господа светит прямо мне в глаза.

Проходя мимо домов, я знал, что каждая собака захочет поприветствовать меня. Я не любил собак так, как их любят все люди: они казались мне милыми, но издалека. В эту ночь я стал их бояться…

Это было так: почти дойдя до магазина, мне навстречу вышла большая стая. Там было четыре собаки. Одна из них, по всей видимости вожак, встала и смотрела на меня. Её глаза светились, язык торчал наружу. Она не понимала, кто я, и ждала, пока я проявлюсь.

Я застыл в ответ.

Замерев, мы смотрели друг на друга.

Моё тело охватила тревога, и собака это чувствовала. Передавая информацию другим, она направилась на меня. Я начал молиться:

«Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного».

Проговорил я три раза в своей голове. Отец учил меня этой молитве, и в минуты, когда мне было страшно, я использовал её, чтобы сделать хоть что-то, позволяющее избавиться от тревожных мыслей. Я читал молитву раз за разом, но стая подходила ближе. Сейчас я понимаю, что собаки не верят в Бога, и мои молитвы не сделали бы им ничего. Разве что, раздирая мою плоть на части, они бы вкусили плоть христианина.