Рехаб

– Псих, показушник, бестактный, – загибаю я пальцы вместо ответа. – Реально, мы знакомы минут десять, а я узнала о тебе только плохое.

Я скрещиваю руки на груди, показывая всем видом, что не намерена мило с ним болтать, пересказывая свою медицинскую карту.

– Но при этом ты все еще здесь, – он ни капли не стушевался от моего едкого выпада, а просто мило улыбнулся, склонив голову набок.

Я попыталась ему что-то ответить и одновременно с этим встать, но ноги затекли от долго сидения, и я грохнулась обратно на землю. Алекс попытался спрятать улыбку в плечо и неожиданно подсел ко мне ближе. Он снял свой бомбер и постелил его на землю.

– Садись, – он взял меня за руки, слегка приподнял и перетянул на свою куртку. – Земля холодная, а ты такая тощая, что точно уже промерзла до костей.

Все последние события произошли меньше, чем за минуту. От его комментариев, действий, прикосновений я окончательно растерялась и просто послушно уселась на постеленный им бомбер. И что самое главное – я сделала это молча, ничем даже не ответив ему на дерзость.

Придя в себя, я отодвинулась подальше, а то до этого наши колени соприкасались, отчего было не то неуютно, не то неловко. Скорее второе.

– Как благородно, – наконец выдавливаю из себя я, неловко ерзая на его одежде. – Но земля местами еще сырая, твоя модная и, кажется, очень дорогая шмотка может испачкаться.

– Вещи – это просто вещи. Ни больше, ни меньше.

Он обхватывает себя за колени, подставляя лицо солнцу. Я пытаюсь последовать примеру Алекса, расслабиться и тоже насладиться свежим воздухом наконец наступившей весны. С учетом моего поведения за завтраком, прогулок меня лишат надолго – нужно ловить момент.

– Ладно, – спустя пару минут молчания громко воскликнул Алекс, глухо хлопнув по земле ладонями, – раз ты вся такая загадочная и не хочешь говорить, что ты тут делаешь, хотя я не понимаю, что в этом сложного, начну я.

– Не стоит, – отвечаю я с закрытыми глазами, задрав голову вверх. – Мне не интересно.

Алекс слегка толкает меня локтем в плечо, привлекая внимания, видимо, требуя зрительного контакта.

– Да ну как так? – искреннее недоумевает он. – О чем тут ещё общаться, если не о своих тараканах? Мы молодые, красивые и заперты в психушке! У нас точно жизни интереснее, чем у девяноста процентов людей!

Я всё-таки смотрю на него, пытаясь понять серьезность его слов. Алекс смотрит на меня в ответ яркими голубыми глазами. На его лице нет и намёка на ехидную улыбку или дурацкую ухмылку.

– Это, – я обвожу рукой место, где мы сидим, – не психушка, а центр реабилитации.

– Хорошо! – опять очень громко комментирует он. – Если тебе так легче, называй это, – он повторяет мой жест и тоже обводит рукой пространство, – хоть летним лагерем. Суть одна.

Я не стала никак отвечать на эту пародию и просто опять закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Алекс замолчал, но хватило его ненадолго.

– Я вот алкоголик, – нарушает установившуюся тишину он. – Сорвал всего лишь три концерта, и мой менеджер запихнул меня сюда.

Концерты? Менеджер? Если честно, на одно мгновение мне захотелось открыть глаза, перевести на него удивленный взгляд, а потом задать кучу уточняющих вопросов, но я подавила этот порыв. Думаю, Алекс на это и надеется, что данными словами сможет произвести на меня неописуемое впечатление. Пфф, не дождётся.

– Ты отвратительный собеседник! – возмущается он, когда понимает, что ответной реакции от меня не последует. – Не хочешь рассказывать о себе, тогда я сам накидаю твой психологический портрет. Если что, у меня отменная чуйка.

– Не сомневаюсь, – с усмешкой ответила я, но внутри затрепыхался неприятный комок волнения. Не очень-то хочется, чтобы кто-то меня сканировал и анализировал. И без всяких Алексов в центре хватает людей, которые думают, что видят тебя насквозь.

Алекс замолчал, но взгляд с моего лица не перевёл, что я отлично чувствовала. Не выдержав, я посмотрела на него в ответ. Пусть не думает, что я боюсь его «отменной чуйки».

– Так, так, так…

Он изучает меня и потирает подбородок как какой-то заумный профессор. Потом делает вид, что поправляет несуществующие очки на переносице и говорит:

– Ну, ты худая. Очень. А значит…

– И правда, вот это чуйка! – перебиваю я его, смеясь. – Алекс-Шерлок Холмс! Буду звать теперь тебя так.

Он закатывает глаза и показывает мне средний палец. От этой детской реакции я смеюсь ещё больше.

– Не перебивай! Я только начал!

Я поднимаю руки в примирительном жесте и этим же жестом прошу его продолжать.

Алекс сначала смотрит прямо перед собой, потом окидывает меня оценивающим или даже пренебрежительным взглядом: не могу понять его выражение лица. Еще пару мгновений тишины и он выдает:

– Ты анорексичка: девочка, пересмотревшая фоток моделей в социальных сетях, девочка, желающая выглядеть так же. Или какой-то парень когда-то назвал тебя толстой и ты слетела с катушек. А может, – он прищурился, размышляя над тем, что бы еще сказать, – у тебя нулевая самооценка и отвратное понимание стандартов красоты. Короче, такие, как ты, для меня самые сумасшедшие из всех сумасшедших. От условного спасения тебя отделяет тарелка супа и всё – дело в шляпе. Ведь это самая базовая, буквально инстинктивная человеческая потребность – просто есть. Разве не так?

Алекс невинно смотрел на меня, как будто не вылил на мою голову все эти словесные помои. Он даже как-то приветливо улыбнулся, закончив свой монолог. Может, он думал, что я сейчас улыбнусь ему в ответ, со всем соглашусь, потом пойду съем тарелку супа, которая отделяет меня от спасения, и исцеленная пойду выписываться?

– Если я не прав, поправь меня.

От этой типичной фразочки всех психологов меня окончательно накрыла волна злости и отвращения. Я в одну секунду пожалела, что осталась тут с этим мудаком сидеть на земле и разговаривать о наших психических жизнях. И я ведь даже, пусть на мгновение, очаровалась им.

Я собрала все силы и выдержку, чтобы не расплакаться и не убежать. Хотя поступить хотелось именно так. И очень. По сути, я ведь не обязана выслушивать всякое дерьмо в своей адрес, не так ли? Но будто молча уйти —может, и «проработанное» действие, но проблема в том, что я далека от всех этих все понимающих и принимающих людей. Поэтому ничего не остается, кроме как действовать иначе.

– Иди на хуй, – чётко и спокойно говорю я Алексу, с улыбкой смотря прямо в его сапфировые глаза. Как же было приятно видеть, как его ухмылочка растеряно сползает со смазливого лица, но лишь доля секунды – и вот она вернулась вновь.

– То, что тебя задели мои слова, только подтверждает их правоту.

Честно, я ждала другой реакции. Что-то типа замешательства, неловких попыток объяснить, что он не то имел ввиду. В идеальном варианте развития событий хотелось бы услышать извинения, конечно. Они никак не исправили бы того, что он наговорил мне, даже не дрогнув от мысли, что всё это мне неприятно, но всё же.

Я медленно встаю с земли и наступаю кроссовками прямо на его бомбер. Стоя на нём, повторяю:

– Иди ты на хуй.

Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и буднично. Алекс смотрит, как мои ноги топчутся на его куртке, но ничего не говорит. Заметив, что его это задевает, я намеренно повторяю свои действия. Понимаю, это глупо. И у меня вообще нет привычки портить чужие вещи, но это упырь заслуживает! И если в его гнилом мире плевать на чувства других людей и ценность заключается в брендовых шмотках, то что ж, я возьму это на вооружение.

Я возвышаюсь над Алексом с высоты своего роста, он продолжает сидеть на земле, не сводя взгляда с моих ног, переступающих то влево, то вправо.

– Отвратного тебя дня, Алекс.

Я демонстративно, как об ковер, вытираю ноги и начинаю удаляться в сторону центрального корпуса, решив, что на сегодня с меня прогулок определенно хватит.

Как только я оказываюсь спиной к обидчику, неожиданно горячие слёзы всё-таки начинают катиться по щекам. Предатели. Ну ладно хоть подождали, пока я отойду от этого мудака.

То, что сказал Алекс, для меня не прозрение. Я слышу это от непрофессиональных врачей, родителей, друзей. «Просто поешь» – фраза, которую я слышу чаще, чем собственное имя. Я поняла и приняла, почему людям, которые находятся где-то за пределами вот таких реабилитационных центров, тяжело понять, почему я не могу есть. Есть пословица о том, что сытый голодному не товарищ. Так же и здоровый больному. Когда твой мозг не сводит сам себя с ума, нет трудности с приемами пищи – я всё понимаю.

Но когда это сказал Алекс… стало как-то обидно, что ли. «Самые сумасшедшие из сумасшедших», – сказал он о людях с моим диагнозом. Но суть всех этих рехабов, совместных занятий, групповой терапии, чтобы не чувствовать себя одиноким. Убедиться, что ты не один на один со своими диагнозами и проблемами, а вокруг тебя полно таких же запутавшихся людей.

Но вот алкоголик, срывающий какие-то там концерты, говорит, что даже на его фоне я – больная. Что у него болезнь так болезнь, настоящая сложность и проблема, а я так – просто не могу осилить тарелку с супом.

Под эти размышления, утирая слезу за слезой, я дохожу до корпуса и захожу внутрь, напоследок глубоко набрав в легкие весеннего воздуха.

У поста с охраной меня ждут. Ну конечно, доктор Анна. Она смотрит на меня, плотно скрестив руки на груди и при этом улыбаясь. В руке у неё листок – видимо, моё новое расписание.

Глава 4

– Какая оплошность, – начинает она разговор, – забыла передать охране, что какое-то время ты будешь без прогулок.

– Ужасная оплошность, – отвечаю в её же тоне.

Она молча протягивает мне листок с расписанием, задержав свой взгляд на моих, видимо, покрасневших щеках и глазах.

– Сделали больше занятий: как групповых, так и индивидуальных.

– Супер, – я выхватываю расписание из её рук и медленно иду в палату.

Захожу в комнату: Энн спит. Плюхаюсь на свою кровать и начинаю более детально изучать, что ждёт меня в ближайшие пару недель. Сказав «больше занятий», доктор Анна явно не передала весь масштаб последствий моей утренней выходки. Я буду просто жить в кабинетах у психологов, почти не имея свободного времени. Ну кайф.

Я снимаю кофту, бережно сворачиваю ее и, прежде чем убрать в шкаф, на секунду подношу к носу и вдыхаю её заапах. Мне кажется, что кофта все ещё пахнет им, хотя такого не может быть. За последние несколько лет она стиралась сотни раз. Хотя, будь моя воля, я бы этого не делала.

В дверь громко постучали, я сильно испугалась и вздрогнула. Энн тоже недовольно что-то промычала и приоткрыла глаза.

Не дождавшись приглашения, кто-то за дверью широко её распахнул. На пороге показался мой любимый сильно пахнущий – нет, всё же не пахнущий, а ужасно смердящий – санитар.

– Элоиз! – громче положенного обратился он. – Доктор Вольт просит пройти к нему в кабинет. Я провожу.

По его позе и взгляду стало ясно, что идти нужно прямо сейчас. Какого чёрта.

– Я хочу переодеться, – не смотря в его сторону, говорю я. Хотя до визита санитара не планировала этим заниматься.

– Нет, сейчас, – говорит он сквозь зубы, пытаясь сохранять остатки вовсе чуждого ему дружелюбия, – пожалуйста. Нас ждут.

Я закатываю глаза, быстро убираю кофту в шкаф и выхожу за ним.

Мы идем молча по светлым и просторным коридорам центра. Так-то тут красиво и даже уютно. В интерьерах нет и капли мрачности или депрессии. Только в людях. Именно они как будто своими кислыми лицами портят весь этот симпатичный вид. Некоторые пациенты с интересом оглядывают меня, видимо это те, кто застал утренние разборки. Но я стараюсь только повыше поднять голову и сделать вид, что меня такое внимание никак не задевает. Хотя и задевает.

Дойдя до кабинета доктора Вольта, мы останавливаемся, санитар стучит в дверь, опять не дожидается приглашения и открывает дверь, пропуская меня зайти первой.

Кабинет доктора Вольта мне нравился всегда. Тут, в вещах и обстановке, чувствовалась жизнь. Может потому, что Вольт почти жил на работе. Но книга на столе с фантиком от конфеты вместо закладки, недопитая кружка кофе на подоконнике, неровно свернутый плед на диване делали это место личным, принадлежащим человеку, который сидел за своим столом и почему-то грозно на меня взирал.

– Элоиз, проходи, – сухо сказал он. – Спасибо, можешь идти, – а эта фраза была сказана уже санитару.

Перед столом Вольта стояло два кресла. На одно из них он указал мне кивком. Удивившись такой аудиенции и холодному приему, я поспешила занять свое место.

– Привет, – раздается знакомый голос с соседнего кресла, стоило мне опуститься в своё.

Я резко поворачиваю голову. Алекс?! Что вообще тут происходит? Я не отвечаю засранцу, а просто вопросительно смотрю на Вольта, чтобы услышать от него хоть какие-то разъяснения.

– Элоиз, ты знакома с Алексом? – спрашивает доктор.

Я смотрю сначала на довольное лицо Алекса, потом на серое лицо Вольта. Ну, видимо, отрицать наше неприятное знакомство бессмысленно.

– Да, знакома, – говорю я уверенно и непринужденно. – Столкнулись на прогулке примерно полчаса назад.

Я где-то читала, что, чтобы речь звучала убедительно, нужно добавлять в неё всякие факты и детали.

– Хорошо, это выяснили, – Вольт начал барабанить пальцами по столу. – И что вы делали, когда встретились с Алексом?

Я поерзала на кресле. Странный диалог.

– Гуляла. Раз я сказала, что мы познакомились на прогулке.

Алекс хмыкнул, я еле сдержалась, чтобы не одарить его убийственным взглядом.

Вольт облокотился на спинку своего кресла и повернул голову вбок.

– А у меня вот другая информация. На сколько я знаю, вы курили в тот момент, когда познакомились с Алексом. И предложили ему составить себе компанию.

Кажется, моя челюсть отвисла так же широко и комично, как у героев комиксов, когда они в шоке. Я перевожу взгляд на Алекса, который довольно хмыкнул, увидев мое негодование.

Он смотрит мне в глаза нагло и высокомерно, а улыбка на его идиотском лице становится всё шире. Я еле сдерживаю поток мата вперемешку с возмущениями, который подкатывает волнами и требует вырваться наружу.

– Я… – от пульсирующего в голове гневного биения сердца не сразу получается сформулировать ответ, и я ещё какое-то время молчу. – Думаю, это ошибка или странная шутка.

Вместо убедительного объяснения мне удаётся выдавить из себя лишь глупое оправдание, притом весьма слабое.

– Поверьте, я вполне серьёзен в своих заявлениях, – тут же обращается Алекс к Вольту.

– Вот ты гнида!!!

Я вскакиваю со своего места, нависаю над Алексом и толкаю его ладонью в плечо. От этого удара его не повело в сторону даже на миллиметр.

– А я вам говорил, что Элоиз показалась мне агрессивной.

– Алекс! – предупреждающе воскликнул Вольт.

– Просто наблюдение, – спокойно отвечает он, даже не глядя на меня.

От такого поведения я окончательно прихожу в бешенство и сжимаю ладонь в кулак, желая в этот раз замахнуться посильнее.

– Когда я ложился в этот центр, – продолжает Алекс, – вы гарантировали мне безопасность, объясняя это тем, что тут нет асоциальных пациентов. Но тогда что это? – Алекс кидает на меня мимолётный пренебрежительный взгляд и указывает рукой.

Я уже рычу от злости и начинаю колотить его кулаками, выкрикивая все обзывательства, которые могу вспомнить. Алекс только смеётся, даже не пытаясь увернуться от ударов.

– А ну хватит!!! – теряет терпение Вольт, вставая со своего места и усаживая меня обратно на кресло лёгким прикосновением к руке. – Вы оба меня достали!

Мы переглянулись с Алексом. Это была достаточно неожиданная реакция от доктора, славящегося своим вселенским спокойствием и буддисткой выдержкой.

– Нельзя говорить своим пациентам, что они вас достали, – прокомментировал Алекс наигранно обиженным тоном.

Вольт закатил глаза и сел обратно.

– Согласен: пациентам так говорить нельзя. А двум варварам, которые за день нарушили правил больше, чем все пациенты за неделю, – можно!

Он потер переносицу и закрыл глаза, закинув голову на спинку кресла.

– По наказанию все стандартно: никаких прогулок и дополнительные занятия. В твоем случае, – он переводит взгляд на меня, – еще одни дополнительные занятия.

Я скатываюсь на кресле и скрещиваю руки на груди. Вот же блять! Я буду жить в этих тесных и душных кабинетах, пока, видимо, не помру от скуки!

Алекс с видом человека, который добился своего, хлопнул себя по коленям и с довольной улыбочкой начал вставать:

– Куда? – раскатистым басом спросил Вольт.

Вместо ответа Алекс просто сел обратно, удивленно округлив глаза.

– Суть в том, – доктор стал раскачиваться в кресле и смотреть в потолок, – что стандартные наказания вас не берут. Вам нужно что-то другое, такое поучительное, воспитательное, терапевтическое. Чтобы с пользой, чтобы пришлось преодолеть себя…

Вольт выглядел почти мечтателем, во время размышлений над какой-то уникальной экзекуцией.

– Эй, Эл, – шепотом позвал меня Алекс, используя самую ужасную сокращенную форму моего имени. – Что делаешь сегодня после отбоя? Может, еще по одной? – спросил он, приложив пальцы к губам и сделав вид, что затягивается сигаретой.

Я тут же попыталась стукнуть его по руке, но он ловко уклонился, и вместо этого громкий удар пришелся о подлокотник кресла. Этот звук вырвал Вольта из размышлений, и он уставился на нас. Он так сильно сжимал челюсть, что я видела его гуляющие желваки.

– Придумал, – почти не открывая рта, прошипел он. – Вы двое, – он обвел нас с Алексом рукой, – каждый день по два часа будете разбирать нашу старую картотеку.

– Чего?! – одновременно спросили мы, чуть подскочив со своих мест.

– Картотека, – как ни в чем не бывало начал пояснять Вольт совсем не тот момент, который нас возмутил, – это карточки пациентов, которые заполнялись еще от руки, до того, как диджитал нас захватил. Вы их переберете, отсортируете по годам и алфавиту. А потом отсканируете и переведете в электронный формат!

Вольт, кажется, ликовал от своей «гениальной» идеи. И теперь широко улыбался он, а не мы.

– Вы не имеете права заставлять нас работать! – первый отошёл от шока Алекс и уже с важным видом сидел нога на ногу.

Доктор громко хмыкнул.

– А это не работа, а коллективная трудовая терапия. И на это я имею полное право.

– Но медицинские карты – это конфиденциальная информация, а вдруг мы её разгласим? – вступаю в спор я.

Вольт обдумывает мой аргумент пару секунд и по тому, как он опять заулыбался, стало ясно, что доктор уже придумал остроумный ответ:

– Вот вы, Элоиз, напрасно растрачиваете свою смекалку на асоциальные поступки! Потому что вы правы – это конфиденциально. Поэтому вы оба напишите расписку о неразглашении.

Алекс начинает возмущаться и громко заявлять о своих правах. Он вновь вскакивает с кресла и расхаживает взад и вперед перед доктором, всё больше повышая тон. Я стараюсь неотрывно смотреть на Вольта своим самым пренебрежительным взглядом с капелькой отвращения, чтобы он наверняка понял, какого я сейчас о нём мнения.

Но Вольт в ответ только улыбается самой довольной улыбкой, которая делает его похожей на Гринча, замыслившего очередную гадость.

– Я позвоню менеджеру, через час ноги моей тут не будет! – кричит Алекс Вольту, остервенело глядя ему прямо в глаза.

– Звони, – опять в своей спокойной манере говорит ему доктор, – только у тебя нет телефона – это, во-первых, – Вольт загибает большой палец на руке, – а во-вторых, твой менеджер предупреждал, что ты будешь так говорить, – он загибает указательный палец. – И он сказал, чтобы я никак не реагировал на это, потому что никакой протекции от него не последует.

Алекс громко и смачно выругивается и пинает кресло, на котором я сижу. По телу прошла неприятная вибрация, и я громко вскрикиваю от неожиданности.

– И вы хотите, чтобы я вот с ним проводила по два часа в день? – обращаюсь я к Вольту, тыча пальцем в Алекса. – Он бешеный!

– Ха! И это говорит бунтующая анорексичка! – тут же парирует парень.

Я вскакиваю с кресла и встаю перед ним, тяжело дыша. Мне очень хочется его ударить, но я сдерживаюсь, иначе Вольт накинет мне ещё с десяток отработок.

– Я хотя бы не типичная бухающая рок-звезда, или кто ты там? Реально, это такое клише – пьющий музыкант! Не мог себе выбрать более оригинальное хобби?

Ноздри Алекса раздуваются, и я понимаю, что его задели мои слова, потому продолжать свою череду оскорблений хочется с двойной силой.

– Да иди ты на хер!

Я открываю рот, чтобы послать его в ответ, но Вольт нас останавливает громким хлопком ладони об стол.

– Вы оба свободны. Завтра в три часа дня в холле цокольного этажа я или кто-то другой из сотрудников центра будем вас ждать. А теперь вышли из моего кабинета.

Повторять два раза не пришлось, мы оба пулей полетели к двери и, столкнувшись в проходе, попытались отпихнуть друг друга.

– У тебя не локти, а ножи, – прошипел Алекс, потирая бок в том месте, куда я ткнула.

– А у тебя не язык, а помойка, – говорю я вместо прощания и быстро ухожу в палату.

Глава 5

Сегодня точно какой-то аномальный день, ведь Энн и сейчас бодрствует, а столько активности за день ей обычно не свойственно. Может, ей опять пробуют снижать дозу лекарств?

Я влетаю и громко хлопаю дверьми, отчего она вздрагивает, сидя на кровати и листая журнал.

– Боже, ты совсем что ли с катушек слетела! У меня чуть сердце не остановилось! – она театрально прикладывает руку к груди и окидывает меня неодобрительным взглядом.

Я не отвечаю ей, прохожу в комнату и, не снимая обуви, ложусь на кровать, уставившись в потолок. Энн молчит, но я чувствую на себе её изучающий взгляд.

– Ну выглядит всё это максимально драматично. Ставлю тебе пять балов за перфоманс. Но кроссовки лучше снять, спать в грязи – это перебор.

– Отвали, – бурчу я и закрываю глаза, пытаясь восстановить дыхание. В последнее время у меня от любой физической нагрузки сердце начинает биться с утроенной силой.

Какое-то время мы молчим, периодически слышен только шелест матовых журнальных страниц, но лавина из эмоций внутри меня не может остановиться, и я понимаю, что мне нужно выговориться.

Я резко сажусь – это было зря, ведь голова сразу начинает кружиться – и говорю:

– Меня подставил какой-то придурок!

Тут Энн с улыбкой поднимает на меня глаза, будто только и ждала, когда я сдамся или меня прорвёт.

– Я во внимании, – говорит она, откладывая журнал в сторону.

Набираю в грудь побольше воздуха и пересказываю ей на одном дыхании, всё, что случилось. Энн слушает меня молча, лишь понимающе кивая время от времени.

– Ну пиздец, – коротко подводит она итог всему вышесказанному.

– О чем и речь?! – драматично отвечаю я и падаю обратно на кровать.

– Может, этот псих запал на тебя?

Я медленно поворачиваю голову в сторону соседки и обессиленно закатываю глаза.

– Ты явно заскучала в четырех стенах, раз пытаешься найти в этих скотских поступках романтику.

Она хмыкает и возвращает журнал себе на колени.

– Я ни слова не говорила про романтику. То, что он сделал – дерьмо. Но большинство людей иначе и не умеют выражать свои чувства.

Я громко смеюсь.

– Ооо, чувствуется, занятия в центре не прошли для тебя даром. Отвечаешь как “проработанная”, – я показываю пальцами в воздухе кавычки.

Энн улыбается мне и открывает журнал на рандомной странице.

– Просто мир и люди вокруг сходят с ума. И надо учиться жить среди себе подобных, – она переворачивает страницу и продолжает, – даже богатых и популярных не минует наша участь. Рехабы сейчас вместо санаториев даже у них.

Я не понимаю смысл сказанных ею слов и, удивленно подняв брови, спрашиваю:

– Ты о чем? Я душу изливаю, а ты в журнал уставилась!

– Ну телефонов нет, а слушать тебя можно хоть весь день! И прости, но новость о том, что солист группы «Шёпот по ребрам» сорвал два концерта и лег в рехаб, куда интереснее, чем твоя отработка.

Я резко встаю и опять об этом жалею.

– Солист какой группы?..

– «Шёпот по ребрам», – раздражённо и почти по слогам повторяет Энн, – ты что, никогда о них не слышала?

Её удивление такое искреннее и сильное, что я реально пару секунд сомневаюсь в своей адекватности, раз не слышала об этой группе.

– Этих групп миллион. Мне что, за каждой нужно следить, – пытаюсь хоть немного оправдаться я.

Энн хмурится и окидывает меня взглядом, как будто я заявила, что верю в плоскую Землю и трёх китов.

– Они из каждого утюга уже год как поют.

– А я как раз год мотаюсь по рехабам! – кричу я.

Энн обиженно замолкает и возвращается к чтению. Мне становится неловко, и я пытаюсь возобновить разговор, будто ничего не было.